Читаем Кремлевские кланы полностью

Однажды я пришла по делу к Надежде Константиновне домой вечером. Мы сидели у нее в кабинете, когда ее зачем-то позвали на кухню. Оставшись одна, я приподнялась на носки, чтобы лучше рассмотреть детский портрет Владимира Ильича, висевший на стене. Это был написанный маслом портрет с известной семейной фотографии. На меня смотрел мальчик с огромными, проникновенными и в то же время удивленными глазами. На большой выразительный лоб свисал светлый локон. Одет он был в белую рубашечку, подпоясанную ремешком. Я так засмотрелась на него, что не услышала легких шагов вошедшей Надежды Константиновны. Постояв немного за моей спиной, она положила руку мне на плечо и сказала:

— А! Вы залюбовались маленьким Ильичем! — И задумчиво, еле слышно добавила: — Я очень жалею, что у меня не было детей. Как хорошо было бы, если бы тут бегал такой вот Ильичек! — Но тут же спохватилась и добавила: — Впрочем, у меня ведь много ребят. Все дети Советской России — мои дети. Они мне часто пишут, и я им отвечаю.

В начале января 1921 года Центральный Комитет заставил Ленина взять отпуск. Владимир Ильич вместе с Надеждой Константиновной пробыли в Горках до 22 января.

В один из зимних вечеров (уже после их возвращения в Москву) я пришла по делу к Надежде Константиновне. Застала ее в столовой кремлевской квартиры в кругу двух старых партийных товарищей — один из них был Владимир Александрович Обух.

Надежда Константиновна сетовала, что Владимир Ильич совершенно не щадит себя. И во время отпуска продолжает много работать.

Позднее — в 1923 году, будучи уже тяжело больным, Ленин в беседе с Марией Ильиничной с грустью заметил: «В 1917 году я отдохнул в шалаше у Сестрорецка благодаря белогвардейским прапорщикам; в 1918 году — по милости выстрела Каплан. А вот потом — случая такого не было».

Мне приходилось видеть Владимира Ильича то веселым, жизнерадостным, то сердитым, а иногда и гневным.

Однажды мы сидели в столовой после заседания редакции, пили чай. Был тут и Владимир Ильич, говорили все вперемешку. Вдруг кто-то постучал. Это был Н. Осинский (Валерьян Валерьянович Оболенский). Он пришел к Надежде Константиновне, которая просила его зайти по какому-то делу. Осинского пригласили за стол, принесли ему стакан чаю. Надежда Константиновна хорошо относилась к Осинскому и уважала его за «образованность, высокую культурность», как она выразилась однажды. Знала также из ее слов, что и Ленин ценил Валерьяна Валерьяновича, несмотря на его ошибочные взгляды по некоторым вопросам. Он ценил Осинского как крупного организатора, как человека с государственным кругозором и как талантливого публициста. Поэтому я была несколько удивлена, когда Владимир Ильич сразу стал его «отчитывать» (правда, по-отечески).

Только Осинский стал помешивать чай ложечкой, как Ленин вспомнил про какую-то жалобу на него одного товарища по работе. Используя это как повод, Ленин затронул общий вопрос о том, что у нас некоторые руководящие товарищи еще не умеют работать коллегиально.

Осинский попробовал было отделаться шуткой. Но Ленин продолжал «наступать». Осинский тогда раздраженно заметил, что только при полном коммунизме люди будут без сучка и задоринки — выдержанные, хорошо владеющие собой, справедливые и коллективисты. Мы почти все родились на рубеже двух эпох, продолжал он, застали еще классовое общество. При старом строе были иные нормы, другая мораль: «Homo homini lupus est» («Человек — человеку волк»). И вышли мы с вами не из пролетарских слоев, кое-кто из дворян, а кое-кто из буржуазии или мелкой буржуазии, а хотя мы, большевики, боролись против этих классов, но не лишены еще и родимых пятен. Мы еще отдаем дань прошлому, предкам… Из истории мы знаем, что даже великие люди, в том числе видные политические деятели, крупные полководцы, были почти, как правило, людьми весьма противоречивыми, с очень крупными недостатками. Возьмем хотя бы, для примера, Наполеона. Можно по-разному к нему относиться, по-разному оценивать его роль, но одно несомненно: он был очень двойствен, точнее говоря, раздвоенным, противоречивым человеком. С одной стороны, он сокрушал королей и церковь, а с другой — провозгласил себя императором и установил во Франции монархию, искал соглашения с феодальными властителями Европы. Свои личные интересы он противопоставлял национальным. Известно, что Наполеон был способен умиляться книгой Гете «Страдания молодого Вертера» и в то же время проявлять величайшую жестокость по отношению к людям. Словом, был носителем самых противоречивых качеств. Получилось с ним, как он сам сказал: «От великого до смешного — один шаг».