Читаем Крейсерова соната полностью

Еще одна ракета с бомбардировщика В-52, пущенная в районе Ржева, домчалась до Москвы на сверхнизкой высоте, выискивая заложенную в ее электронную змеиную головку цель. Этой целью была Государственная библиотека, помеченная на штурманской карте как «Ленинка». Ракета срыла здание, поднимая в небо тысячи книг, которые трепетали белыми страницами, словно огромная голубиная стая. Многие загорались в воздухе, опадали на крыши, создавая странное многоголосие, будто тысячи актеров-декламаторов читали одновременно стихотворения Тютчева, Пушкина, Баратынского, описание охоты из «Войны и мира», главу «Великий инквизитор» из «Братьев Карамазовых», сцену свидания Аксиньи и Григория Мелехова из «Тихого Дона». Небо лепетало, бормотало, булькало, в нем носились белые птицы, становились красными, превращаясь в черный падающий пепел. Плужников успел на пожарище, нырнул в подземное книгохранилище, куда уже стекал жидкий огонь, схватил со стеллажа древнюю, начинавшую тлеть летопись, засунул под рубаху, обжигая грудь и живот, слышал, как из книги доносится смиренный монашеский голос: «Откуда пошла есть Русская земля и куда она, по Божьему гневному промыслу, сгинет бесследно…»

Он искал Аню. Бежал по Москве среди взрывов, спасаясь от сорванных, жутко падающих крыш, осколков кирпича и стекла, долбящих очередей, которые вылетали из одних окон и вонзались в другие. На Красной площади шла танковая дуэль. «Абрамс», уродливый и страшный, как перестройка, притаился за Иверской часовней и вел вслепую огонь по Кантемировской машине Т-80, схоронившейся на Васильевском спуске за Василием Блаженным. «Абрамс» прямой наводкой угодил в основание храма, подняв на воздух разноцветный солнечный взрыв, в котором, созданный из расколотых изразцов, перемолотых фресок, розово-белых крупиц кирпича и камня, трепетало изображение храма, а потом ветер унес пыльцу взрыва, и открылась Москва-река с отражением пожара – горели особняки на Софийской набережной. Наводчик Т-80 определил закрытую позицию «абрамса» и послал снаряд в Иверскую часовню. Она испарилась, словно ее никогда не восстанавливал предприимчивый Мэр. Вновь открылся проход для будущих военных парадов американских оккупационных войск. В дымящий пролом открылась гостиница «Москва», и кто-то выбрасывался из пылающих верхних этажей, используя зонтик в качестве парашюта.

Плужников стоял на брусчатке, пропуская над головой летящие в обе стороны ревущие снаряды. Рядом оказался подвыпивший бомж с курчавой шерсткой на лице, похожий на эрдельтерьера. Когда за Кремлевской стеной страшно ахнуло от взрыва стотонной бомбы и образовался провал, в котором рушились дворцы и соборы, а в небо взлетел оторванный шишак с колокольни Ивана Великого и стал перевертываться, сверкая на солнце, бомж задрал голову и, моргая синими глазками, произнес: «Ни х… себе!..»

На Пречистенке, где могла оказаться Аня, шла рукопашная. Схватилась американская морская пехота и русский спецназ: пороли друг другу животы автоматными очередями, стреляли в упор из пистолетов, рубились ножами, втыкая клинки под срез бронежилета, выцарапывали друг другу глаза, умирали, продолжая хватать врага оскаленными в смерти зубами. Большой потный негр, потеряв каску, вертелся на месте, посылая вслепую очереди в ампирный особняк Музея Пушкина, пританцовывал в ритме новоорлеанского диксиленда, распевая псалом: «Мы все перед Богом братья!» Маленький вологодский солдатик обвязался гранатами, кинулся ему на шею с криком: «Здравствуй, брат!» – и вырвал чеку.

Плужников метался по Москве, расспрашивая обезумевших встречных, не видал ли кто молоденькую почтальоншу. Но от него шарахались, не отвечая, скрывались.

Останкинская башня переломилась надвое, как огромный камышовый стебель, уперлась обломанным концом в землю. «Стекляшка» брызгала и осыпалась разбитыми окнами, словно это был большой карп, с которого кухонным ножом счищали чешую. «Четвертая власть» бежала, укрываясь в соседнем парке, ныряя в пруд. Телеведущий, известный своими проамериканскими взглядами, растрепанный, потеряв очки, топорща мокрые от страха усы, пробегал мимо сломанной башни: «Вот они, итоги всего!.. А ведь мы вас так любили, так ждали!..»

Дом Правительства на Краснопресненской набережной, подтверждая свою проклятую репутацию, горел в средних этажах. Копоть вяло текла вверх, оставляя жирные потеки на фасаде. А с моста, с пристрелянных еще в девяносто третьем году позиций, били американские танки. Министр финансов и романсов высовывался из окна, махал американским флажком, который всегда стоял у него на столе, и умолял: «Не стреляйте, прошу вас!.. Это я – Питер Эдельман, ваш внедренный агент!..»