Счастливчик в обгорелом пиджаке выскочил на воздух, где уже ревели пожарные машины, расторопные пожарные раскатывали асбестовый рукав, включали огнетушители. Сам подставил себя под пышные хлопья пены. Когда огонь был погашен, с пятнами сажи на лице, побледневший, но не утративший своей обычной иронии, появился Модельер и спросил:

– Мой друг, зачем столько пены?

Счастливчик нашелся что ответить:

– Видишь ли, я забыл электробритву «Филипс» дома. Пришлось воспользоваться безопасной бритвой «Жиллет».

– Может, тебе дать помазок?

– Зачем, теперь я сам помазанник, – позволил себе каламбур Счастливчик и устало побрел к бронированному «мерседесу».

Глава 22

Город, в котором властелин, жрецы и вельможи собрались в главном храме, чтобы выпустить кровь из хрупкой беззащитной девочки, – такой город был обречен на испепеление. Господь не сделал это мгновенно, ибо подыскивал средство, выбирая орудие своего гнева. Господь колебался, отыскать ли это средство в макромире и направить на Москву огромный метеорит, подобный тому, от которого вымерли динозавры, или же поискать в микромире и напустить на город бактерию такой истребительной силы, перед которой СПИД и атипичная пневмония покажутся легким расстройством.

И все это время, покуда Господь выбирал, Плужников чувствовал трагедию города, ожидал его сокрушения, боялся за Аню, которой не было дома. Как водится, она разносила письма, ничего не ведая, думая, как лучше распорядиться золотым голубиным яйцом, что утром принесла заботливая птица, ускользнув от выстрела меткого монаха, запулившего дробь в белый свет как в копеечку. Тревожась за Аню, желая отыскать ее и, покуда не поздно, покинуть обреченный город, Плужников выскочил на улицу.

Было обыденно, студено. Люд перемещался по тротуарам в обе стороны Остоженки, забредая в магазины, парикмахерские и аптеки, словно предполагал запасаться продуктами вперед на несколько дней, которых у города не было, собирался стричь и завивать волосы, вместо того чтобы посыпать их пеплом, намеревался лечить осенний грипп, не догадываясь, что болезнь неизлечима и нужен не доктор, а гробовщик.

Плужников растерянно смотрел, как в голых ветвях движутся тяжелые серые тучи, пронося среди своих теснин крохотный клочок голубого неба, словно это была последняя, отпущенная миру лазурь. Душа его была полна предчувствий близкой беды. Город окружал его своими фасадами, куполами и башнями, которые вот-вот сотрясутся и рухнут. Воздух, где возвышались строения, уже начинал дрожать, был похож на жидкое стекло, в котором текли размытые фонари, карнизы, проносящиеся лимузины. Уже нельзя было понять, московский ли златоглавый собор перед ним или багдадская, с минаретом и куполом мечеть Омара, шумная ли Остоженка или многолюдный багдадский проспект Коррадо, Москва-река с рябью осеннего ветра движется в каменных набережных или Тигр с мутно-желтым горячим течением. И пока он пытался прогнать наваждение, остановить вибрацию воздуха, отличить мираж от реальности, сквозь стеклянные потеки воздуха примчался воющий звук, плюхнулся где-то близко в Замоскворечье, превращаясь в желтую вспышку, в глухой подземный удар. Это крылатая ракета, снабженная сверхточным прицелом, прилетела с авианосца «Авраам Линкольн» и ударила в приют для глухонемых детей, превращая его в жаркий факел.

Плужников спасал горящих детей. Полуразрушенное трехэтажное здание пылало. Пожарные направляли брандспойты со слюдяными красными струями на верхние этажи. Вода вскипала, превращаясь в пар. В огне, прижавшись к стеклам, беззвучно кричали немые дети. Спасатели выносили из пламени раненых и убитых сирот, опускали в стороне, под деревьями. Подставляли лестницы к стенам. Плужников кинулся по шатким стальным перекладинам вверх, добрался до окна, рассадил оконную раму и, уклоняясь от полыхнувшего пламени, приял на грудь двух обожженных, распростерших руки детей. Неустойчиво, обнимая плачущих и мычащих сирот, спускался, слыша вой сирен, рев огня, невнятные стенания и всхлипы погибавших в пожаре.

«Умная бомба» с лазерным наведением, сброшенная бомбардировщиком В-1 с дальней дистанции, из района Наро-Фоминска, точно попала в Музей изобразительных искусств на Волхонке. Обрушился портик с ионическими колоннами, раскололись и превратились в муку алебастровые скульптуры «Дискобол», «Давид», «Раненый галл». Сгорели картины голландцев и барбизонцев, спеклась в пламени «жемчужная шутка Ватто». Плужников поспел к пожарищу, когда из дыма и чада спасатели в скафандрах неуклюже выносили картины импрессионистов, «Девочку на шаре» Пикассо, «Нотр-Дам в розовом тумане» Моне, «Пейзаж в Овере после дождя» Ван Гога; кинулся в горящее здание, где, окруженная ядовитым огнем, грозно, не потревоженная взрывом, стояла конная статуя кондотьера, сорвал со стены начинавшее гореть полотно, на котором жемчужно-голубая балерина отражалась в зеркалах костюмерной, сгибая в гибком колене ногу, перетянутую шелковой лентой; прижимая драгоценную картину, выскочил на воздух, где в небе металась жирная копоть сгоревших шедевров.