Читаем Крейсерова соната полностью

С тех пор здесь горели мельницы, проваливались под землю мануфактуры, случались самоубийства и частенько наведывались еретики и смутьяны, проповедующие Антихриста. Накануне революции здесь состоялось массовое душегубство, когда солдаты стреляли в народ, а народ пулял в солдат булыжниками.

Огромный белый дворец, облицованный мрамором, возведенный Советами, наполненный до отказа деловитыми, ничего не делающими чиновниками, унаследовал участь прежних строений. Именно в этом месте, в девяносто первом году, провалилась под землю коммунистическая власть, когда демократы, захватив из домашних библиотек книги по черной магии, обосновались во дворце; служили черную мессу под звуки виолончели Ростроповича; совершили ритуальную жертву, защекотав до смерти академика, дядюшку советской ядерной бомбы; выставили из окна замотанного в тряпку летчика-афганца и подожгли три боевые машины из подразделений маршала Язова. Ельцин перед телекамерами сжевал корень мандрагоры, запив его литром спирта. Несколько женщин-демократок, раздевшись донага, бегали купаться в Москву-реку, где в них влюбился десантник, ради их пленительной красоты изменивший присяге и сгоревший впоследствии от несчастной любви на электропроводах.

Воронка в вестибюле пятого подъезда, куда провалилась советская власть, была впоследствии тщательно замурована, но в этом месте бетон так и не мог никогда застыть.

Проклятье, лежащее на дворце, в полной мере подтвердилось в октябре девяносто третьего года, когда здание передали парламенту и тогдашний спикер смешно и весьма достоверно копировал манеру, с которой Ельцин пил из горла водку, занюхивал рукавом, заедал огурчиком из рук Коржакова, отирал рот оконной гардиной. Парламент хохотал целыми днями над талантливыми пародиями спикера, пока верные Ельцину гвардейцы, дабы прекратить безобразие, не прислали к парламенту танки. Те стреляли по дворцу, с особым удовольствием выбивая крестные ходы, которые водили вокруг парламента православные.

Дом горел. Спикер перестал смешить депутатов. Кто-то добром разошелся по домам. Кого-то пришлось поморозить в моргах. Кого-то согрели в крематориях. Демократы предлагали срыть дворец и поставить на этом месте памятник танку-правозащитнику, но в дело вмешались турки, отремонтировали дом, который затем передали Правительству.

С этих пор белый облицовочный мрамор, который, бывало, сверкал как янтарный мартовский снег, обрел странный синеватый оттенок, такой бывает у мертвенной осенней луны в печальные мглистые ночи. Тоскующий взор смотрит на ночное светило сквозь мутные тучи, вдруг замечая летящую на метле растрепанную ведьму или сидящего в ступе Бурбулиса. Особенно странная синева проступала в доме ночами, когда он напоминал голубоватого, всплывшего из реки утопленника. В довершение раз в году, а именно четвертого октября, в годовщину расстрела, в стенах дома начинали звенеть все осколки и пули, застрявшие в мраморе и не извлеченные торопливыми турками. Кусочки металла посвистывали, постанывали, скрежетали, наполняя дом бессловесным стенанием, от которого едва не сошел с ума тогдашний премьер-газовик. Чтобы морально уцелеть, он был вынужден улететь в Сибирь, где заколол в рукопашной нескольких трехмесячных медвежат, на всякий случай связанных егерями железной проволокой. Этот надрывный металлический стон осколков не выдержало несколько кабинетов, а один из премьеров, маленький, с шаткой студенистой головенкой взращенного в барокамере младенца, обезумел и устроил дефолт.

В годовщину расстрела в подвалах дома раздавались молитвы, христианские песнопения, звучали революционные и советские песни, а также слышались пистолетные выстрелы и беззлобная матерщина ОМОНа. Все это было наваждением, но в таких условиях Правительство не могло работать, на три октябрьских дня все целиком уезжало в Ниццу…