Читаем Крейсерова соната полностью

В эти минуты, перед началом тяжелого рабочего дня, под нежные, возбуждающие прикосновения лягушки, его посещали странные томления, загадочные недоумения, необъяснимые предчувствия, которые объединяло таинственное, не оставлявшее его вопрошание: «Кто я?» Он знал, что является Президентом могучей страны, любимцем многочисленного народа, героем многих повествований, баллад и красочных комиксов; помнил, что получил в управление эту русскую державу из рук своего великого предшественника, совершавшего теперь кругосветное турне, в котором только вчера показывал изумленным полинезийцам, как ловко и бесстрашно поглощает мохнатых пауков-птицеедов; помнил, как упрямо шел к этой заветной цели, посещая сначала горнолыжную школу, а потом секцию карате: упорные схватки за власть – передние и задние подсечки, кувырки, подножки, работа прессом и ягодицами; упоительная сладость стремительных спусков по сверкающей, полной опасностей трассе и мерные, успокоительные подъемы в вагончиках канатной дороги, откуда отлично видны все коварные места, резкие изгибы, незаметные выбоины и ухабы; помнил юность, когда впервые был отмечен на конкурсе любителей природы, сделав удачное чучело тушканчика, а также детство, которое прошло в собирании фантиков и спичечных коробков.

Однако младенчество было покрыто туманом. Родословной не существовало. Имена отца и матери оставались неведомы. И это мучило его, рождало беспокойные сны, побуждало вести дневник, где на всех страницах, помимо записи погоды, перечня съеденных блюд и рейтинга, присутствовал неизменный вопрос: «Кто я?»

Электронная лягушка остановилась, повинуясь таймеру, соскочила с паха и вспрыгнула на тумбочку. Счастливчик, разогретый массажем, отправился совершать водные процедуры.

Напуская воду в большую белую эмалированную ванну, глядя, как падает шумная вода из блестящего хромированного крана, испытал знакомое, посещавшее его каждое утро переживание. К этой белой гладкой, покрытой эмалью ванне, наполняемой прозрачной, чуть зеленоватой водой, он испытывал сладкую нежность, безграничное доверие, какие ребенок испытывает к матери. Ее белизна, овальные формы, теплая влага рождали в нем реликтовую память о материнской груди, млечных ароматах, глубоком, теплом вместилище.

Ванна наполнялась, в прозрачной воде бегало и изгибалось отражение света, и этот электрический блеск, острые, пронизывающие воду молнии также волновали его, рождали сыновье чувство к отцу, к его мужественной воле, импульсивному пылкому нраву, который присутствовал в мерцающих, плещущих отражениях, странным образом сочетался с его жизнью и происхождением.

Счастливчик медленно погрузился в ванну, повернулся на бок, прижав колени к подбородку, замер в позе эмбриона, вызревающего в материнском чреве, сладостно забылся под плеск струи, продолжая задавать себе неразрешимый вопрос: «Кто я?»

Он был готов так лежать целую вечность. Этим чудесным плещущим звуком, белой теплой эмалью, волнообразными токами, омывающими его чресла и грудь, был отгорожен от жестокого, враждебного мира, который нетерпеливо ждал его появления, насылал угрозы, обременял заботами и страстями. Его тяготило бремя власти, тяготил настойчивый и своенравный Модельер, который требовал от него противных его воле поступков. Он не любил доставшуюся ему власть, был создан для иного. Он бы и теперь с наслаждением собирал конфетные фантики, обмениваясь ими с коллекционерами из Токио, Рио-де-Жанейро и Калькутты, строил бы из спичечных коробков удивительные сооружения, напоминающие космические станции, стыкуя одно с другим. Вместо этого его теребили, дергали, требовали, чтобы он выглядел героем, сражался с Мэром и Плинтусом, посещал выставки отечественных товаропроизводителей, присутствовал при операции разделения сиамских близнецов, да еще это предстоящее помазание, это мировое торжество, с участием Президентов, Папы Римского и африканского колдуна из Камеруна.

Но, слава богу, все это потом, не теперь. Теперь же – любимое материнское лоно ванны, родной искрометный отцовский взгляд, похожий на молнию света.

Его память о себе начиналась с туманного сновидения, из которого он всплывал, как рыба из студня. Едва рожденного, в желеобразной, стекавшей по ножкам жиже, его завернули в немецкую газету, кажется «Нойес лебен», в результате чего на теле навсегда отпечатались немецкие тексты и узорная готика заголовка. Затем его положили в чей-то склеп, где было очень холодно, пахло тленом, в нежную детскую кожу впивались мертвые кости, и противно пахли полусгнившие ботфорты. С тех пор он не мог без содрогания думать о Петре Первом, о городе на Неве и особенно о Петропавловской крепости, где похоронены царские останки.