Читаем Красный сфинкс полностью

Не знаю, обогатилось ли поварское искусство в руках короля, но в искусстве украшения определенно наметилось большое продвижение. Задние части телятины и филейные части говядины, обладавшие наибольшей поверхностью, возвращались в кладовую, украшенные самыми разнообразными рисунками. Король, шпигуя, довольствовался пейзажами, то есть изображал деревья, дома, охот собак, волков, оленей, цветы лилии; однако Ножан и другие не ограничивались геральдическими фигурами и придавали своим рисункам самый фантастический характер, что вызывало порой весьма суровые замечания целомудренного Людовика и заставляло беспощадно удалять с королевского стола разукрашенные ими куски.

Теперь, когда читатели достаточно осведомлены, вернемся к нашему повествованию.

При словах: «Господа, давайте шпиговать!» все названные нами лица поспешили последовать за королем.

Им надо было перейти из столовой в комнату, отведенную для нового упражнения короля; в ней на пяти или шести мраморных столах лежали либо задняя часть телятины, либо филейная часть говядины, либо заяц, либо фазан; конюший Жорж ждал возле тарелок с заранее нарезанными кусочками сала; в руке он держал серебряные шпиговальные иглы, вручал их тем, кто стремился угодить его величеству, подражая ему и, главное, позволил победить себя. Бассомпьер воспользовался минутой этого перехода и, положив руку на плечо суперинтенданта финансов, сказал ему достаточно тихо, чтобы соблюсти приличия, и достаточно громко, чтобы быть услышанным:

— Господин суперинтендант, не сочтите это за чрезмерное любопытство, но я хотел бы спросить, когда вы рассчитываете выплатить мне жалованье за последнюю четверть года по должности генерал-полковника швейцарцев, за которую я выложил сто тысяч экю наличными?

Вместо ответа г-н Ла Вьёвиль, подобно Ножану любивший порой насмехаться, стал сводить и разводить руки, приговаривая:

— Плыву, плыву, плыву!..

— Клянусь честью, — сказал Бассомпьер, — я на своем веку разгадал немало загадок, но эту отгадать не могу.

— Господин маршал, — отвечал Ла Вьёвиль, — когда плывут, значит, ногам не на что опереться, не так ли?

— Да.

— А раз ногам не на что опереться, значит, дна под ними уже нет.

— И что же?

— Так вот, у меня уже нет дна, и я плыву, плыву, плыву!

В это время к присутствующим присоединился г-н герцог Ангулемский, побочный сын Карла IX и Марии Туше; его сопровождал герцог де Гиз, которого мы видели на вечере у принцессы Марии и которому герцог Орлеанский пообещал высокий пост в армии, если король назначит его главным наместником короля в итальянском походе. Пришедшие остановились, ожидал, чтобы король заметил их. Бассомпьер, не найдя что ответить Ла Вьёвилю и не желая, чтобы последнее слово осталось за собеседником, храбро напал на герцога Ангулемского. Мы сказали «храбро», поскольку герцог Ангулемский был в обществе того времени одним из самых «острых языков», как тогда говорили.

— Вы плывете, плывете, плывете, — сказал он суперинтенданту — это очень хорошо; гуси и утки тоже плавают; но меня это не касается. Черт возьми, если бы я делал фальшивые деньги, как монсеньер герцог Ангулемский, мне не о чем было бы беспокоиться.

У герцога Ангулемского, возможно, не было готового ответа: он сделал вид, что не слышит; но король Людовик XIII услышал и, будучи большим любителем позлословить, спросил:

— Вы слышали, что сказал Бассомпьер, кузен?

— Нет, государь. Я глух на правое ухо, — отвечал герцог.

— Как Цезарь, — заметил Бассомпьер.

— Он спрашивает, делаете ли вы еще фальшивые деньги?

— Простите, государь, — сказал Бассомпьер, — я не спрашиваю, продолжает ли господин герцог Ангулемский делать фальшивые деньги, ибо это выражало бы сомнение; я говорю, что он их делает, а это означает утверждение.

Герцог Ангулемский пожал плечами.

— Вот уже двадцать лет, — сказал он, — меня пытаются уколоть этой нелепостью.

— Но ведь что-то в ней правда, скажите, кузен? — спросил король.

— О, Боже мой! Вот вам чистая правда. В моем замке Гробуа я сдаю комнату одному алхимику по имени Мерлин; он считает, что эта комната наилучшим образом расположена для поиска философского камня. Он платит мне за нее четыре тысячи экю в год при условии, что я не буду спрашивать, чем он там занимается, и что на эту комнату будет распространяться привилегия, которой пользуются жилища сыновей Франции, то есть она будет недоступна для закона. Вы понимаете, государь, что, получая за одну комнату больше, чем мне предлагали за весь замок, я не стану из-за смешной нескромности терять такого отличного постояльца.

— Ну вот, Бассомпьер, до чего же вы злоязычны, — сказал король. — Что может быть честнее промысла нашего кузена?

— К тому же, — продолжал герцог Ангулемский, вовсе не считая себя побежденным, — если я, сын короля Карла девятого, делал фальшивые деньги, то славной памяти король Франции, ваш отец, сын Антуана де Бурбона, всего лишь короля Наварры, приворовывал.

— Как! Мой отец воровал? — воскликнул Людовик XIII.

— Ах, — сказал Бассомпьер, — и до такой степени что он сказал мне однажды: «Счастье мое, что я король, а то меня бы повесили!»