Читаем Красные ворота полностью

— А, школьный… Не знаете, наверно, ничего?

— Слыхал, что уволили его из армии.

— Да… А из-за чего, знаете?

— Нет.

— Может, говорил он вам про… — она замялась.

— Нет, не говорил, — быстро сказал Володька.

— Ладно, чего скрывать? У меня с ним все кончено. Из-за этой… все и получилось, а сейчас, когда его уволили и стал он никем, бросила его, в свою Молдавию укатила. Где он сейчас пропадает, не знаю. Пьет. Страшно пьет. Родители в таком горе, замучилась с ними… Ну вот, все вам выложила, чтоб знали, каков ваш школьный приятель, — добавила она с болью и злобой.

~~~

Несколько раз звонила Надюха, приглашала к себе. Володька отнекивался, но все же пошел — обидится. Встреченный по дороге Егорыч шепнул, что переживает она очень, прикладываться стала частенько.

И верно, не успел Володька зайти в комнату и поздороваться, как небрежно одетая Надюха вытащила из буфета пиво и закуску.

— Не побрезгуешь? Садись тогда… — сказала вяло и как-то без выражения. — Неужто занятый такой стал, что и зайти не можешь? Ведь в институте еще не начал заниматься.

— Не начал, но читаю, кое-что вспомнить надо, — он и вправду стал много читать.

— Понимаю. Без интереса тебе ко мне хаживать, о чем с заводской бабой говорить?

— Что ты, Надюха? Я тебе за многое благодарен. Я почти ни с кем сейчас не встречаюсь. Надо как-то собраться перед институтом. — Помолчав немного, спросил: — Пишет Гошка-то мой?

— Пишет, — равнодушно сказала она. — Да что толку? Боюсь, он своих дружков там встретит и по новой пойдет. Не пойму я этого суда — за такую пустяковину, а человек опять по кривой может. Я на него надежд не возлагаю, видать, отрезанный он ломоть… Тоскливо мне, лейтенантик, жить… Тоскливо…

Пива Володьке не хотелось, но и обидеть Надюху было нельзя, пригубил немного. Она же, выпив, уставилась глазами в одну точку и затянула какую-то тягучую песню, которую вошедший Егорыч начал подтягивать.

Володька сидел, подперев рукой голову… Старинные русские песни возвращали его всегда в долгие эшелонные дороги, где пели их солдаты заунывными голосами, выхлестывая из души предсмертную тоску, сжимавшую горло, как в те страшные минуты перед атакой, когда нету уже пути назад, а впереди малюсенький отрезок жизни длиною всего-то в поле, расстилающееся перед ним. Сколько же лет будет томить это? Сколько еще просыпаться ему в холодном поту после военных снов?

— Хватит, ребятки, — не выдержал наконец он. — Такую тоску нагнали.

— А ты без тоски прожить хочешь? — усмехнулась Надюха. — Нет, лейтенантик, нам с Егорычем радоваться неотчего. Вот и облегчаем душу… Ладно, кончим. Верно, дядя Коля? А то как бы Володька у нас от тоски не помер. Давай веселую!

Егорыч веселую не захотел, поговорим лучше. Но разговор что-то не пошел, и Володька, посидев еще недолго, стал прощаться. Как ни отказывался он, но всучила ему Надюха полбуханки хлеба и банку консервов.

— Не ломайся, лейтенантик. От чистого сердца я, да и не обедняла пока хлебушком, а тебе небось не хватает.

Володьке, разумеется, не хватало — у матери карточка служащая, у него рабочая, Р-4, скудновато было, а в конце месяца случались дни и действительно пустоватые: жидкий чай без сахара да хлеб.

~~~

— Деньги есть? — услышал Володька резкий командный голос за своей спиной.

Он обернулся. На него смотрел Тальянцев, весь какой-то почерневший, подергивающийся, в мятом, измазанном чем-то штатском костюме.

— Ни рубля, — пошарив в кармане, ответил Володька.

— Достань, — так же резко, без просьбы бросил Левка, добавив уже тише: — Видишь, какой я?

— Вижу. Дай подумать, — сказал Володька, хотя думать было вроде нечего: у матери денег нет, Майка на работе. Но вспыхнуло вдруг. — Пойдем.

— Куда?

— На Сретенку.

— Пошли.

Они повернули назад. Володька вел Левку на Сретенку, к Толику, который отпустит, конечно, стаканчик в долг. Проходя мимо гастронома, бывшего торгсина, он, чтобы разрядить тяжелое молчание, сказал:

— Помнишь, мальчишками на французские булки через витрину любовались, слюну пускали?

— Да… — хмуро буркнул Тальянцев.

Они вошли в пивную, Володька остановился, ища глазами Толика, но того нигде не было. Вот черт возьми! Он подошел к стойке и спросил у буфетчицы, где Толя. Та усмехнулась:

— Нет твоего Толика.

— Как нет? Перевели куда?

— Перевели на… Таганку. Подойди ближе, — перешла она на шепот. — Зарвался твой дружок. Он, кобель, со всеми бабами, директорами продмагов, крутил, ну они ему карточную водку и сплавляли, а барыш пополам. Хорошо, не знала я про его штучки, а то бы и меня загребли. Не знаю уж, выкрутится твой Толик или нет.

Володька отошел от стойки… Погорел, значит, Лявин. Что же с Левкой делать? Он обвел шалман глазами, знакомых не видно. А кое-кто из завсегдатаев-фронтовиков должны были ему еще с тех пор, когда он сюда частенько заглядывал. Но как назло — никого. Что же придумать? Буфетчица в долг не даст. Не такая баба…

Решение пришло неожиданно, когда наткнулся взглядом на здоровенного мужика в засаленном пиджаке. Подошел к его столику.

— Погнуться не хочешь? — выставил Володька левую руку. — На сто пятьдесят и кружку пива?