Читаем Красное небо полностью

- А-а-а!.. - протянула мать. - Так это, оказывается, вы ему красные сопли пустили за клубные книги! Ты что - беду хочешь на дом накликать? Пожалуется батьке, и нам не сдобровать!

- Не пожалуется... Мы ему темную устроили, нас много было.

- Всем достанется. Ихняя власть теперь. Что захотят, то и сделают!

- А пожалуется - еще схватит.

- Не смей, кому говорю! - хлестнула меня мать фартуком пониже спины.

Но постепенно гнев матери утихал хоть и ругала меня, пока собиралась идти пасти овец.

Сегодня воскресенье, и она подменяет меня, дает погулять. А в другие дни я кричу: "Выгоняй овец!" Кусок хлеба, бутылка молока - и с этим кукую до вечера. Хорошо, если б хоть хлеб был настоящий, такой, как до войны, а то...

Я не знаю, чего в нем было больше - толченого вареного картофеля или выжимок из бураков. Корка на буханке всегда вспухала и подгорала, пещеры под ней были такие - хоть две руки засовывай. А из серого и мягкого, как глина, мякиша можно было лепить игрушки. И хоть бы крупинку соли на этот хлеб! Но соль мать экономила и берегла пуще муки - достать было негде.

С драниками - картофельными оладьями - я расправился быстро. Вышел во двор почти вслед за матерью.

Мне сегодня надо идти в гумно - большущий сарай, куда до войны колхоз складывал сено или солому. Оно чудом сохранилось в конце соседней усадьбы. А дом и хлев соседа сгорели дотла в прошлом году. Еще счастье, что успели набежать колхозники, вытащить из хаты старого деда - головешки уже на голову падали... И хорошо, что их корова была в поле... От соседской занялась тогда и наша хата, но успела сгореть только крыша - отвоевали люди у огня.

Колхоз выделил соседу новую усадьбу, а пожарище весной засеял коноплей - до самого гумна. Выросла конопля на радость нам и воробьям по самую крышу.

Степа как-то говорил: если бы такая конопля была и вокруг деревни, то и леса не надо - партизаны бы враз появились. Я верю Степе. Он самый старший в нашей компании, разговаривает уже хрипловатым баском, а не так пискляво, как малявка-Петрусь. Поэтому мы и признали Степу командиром...

Какой чудесный запах у конопли! Идешь как по хвойному лесу... Некоторые стебли толщиной в палку и высокие-высокие. Темно-зеленые шапки-макушки раскачиваются из стороны в сторону. Точь-в-точь как сосны!

Я сломал одну копоплину, вышелушил в горсть темно-серые зернышки. Они сладкие, вкусные, мы разжевываем и высасываем их. Вместо семечек. Но не сравнишь, конечно, с грушами-цукровками. Если пробраться поперек конопляного леса, то там, у самого забора бабки Настуси, и растет цукровка - с одной стороны засохла от пожара, а другая еще зеленеет, плодоносит. Если хорошенько постараться, можно набрать полный карман.

Вдруг я обмер: на самой макушке кто-то уже был - потрескивали сухие сучья, шевелились, дрожали ветки. Но это был не Петрусь и не Степа...

- Эй, а ну - слазь! - крикнул я.

Мне подумалось, что забрался на грушу кто-нибудь из "кончанских" мальчишек, тех, что живут на другом конце деревни. А может, Филька Гляк?! Эх, нету со мной Степки и Петруся... Вот бы задали ему!..

На груше затаились, притихли. Но я вижу воришку, с моей стороны нет листьев! Продираюсь через коноплю к цукровке и не успеваю открыть рот, как сверху слышится девчоночий визг:

- Не подходи!!! А то прыгну отсюда, и будешь отвечать! Отвернись...

Этого еще не хватало!..

Я останавливаюсь и будто смотрю в сторону, а сам вижу все-все. Вижу, как тонконогая смуглая девчонка ловко спускается вниз, а с нижней ветки прыгает прямо во двор бабки Настуси. Быстро сдергивает с веревки голубое, с еле заметными белыми горошинами платье, начинает суетливо его надевать. Но платье, наверное, еще не просохло, никак не хочет одеваться. Мешают и груши, спрятанные спереди под майку.

Я подхожу к самому забору.

- Эй, давай помогу! - кричу я и издевательски хохочу.

- Дурак...

Она присела ко мне спиной, начала оправлять платье.

- А я знаю, ты - Таня... Это правда, что ты притопала сюда от самой границы?

Она ничего не ответила, повернулась ко мне лицом. Вела себя так, будто меня и на свете не было: переворачивала на веревке свое девчоночье барахло, что-то напевала под нос.

Я рассматривал ее обгоревшее на солнце лицо, шелушащиеся нос и уши. Когда Таня тайком поглядывала в мою сторону, мне казалось, что глаза ее без зрачков: такие темные они были, такие грустные. Желтовато-белые, коротко и неровно подрезанные волосы были отброшены назад и прихвачены обломком гребенки. Наверное, раньше были у нее косы, и не сама ли она их обрезала? Глаза очень темные, я не видел еще такого чуда: волосы светлые, а глаза черные...

С той стороны, где гумно, послышался свист - три раза, коротко и нетерпеливо. Я спохватился, свистнул в ответ два раза и бросился в коноплю.

Подумать только! Из-за какой-то девчонки чуть не опоздал на сбор...

Гумно старое, с прохудившейся и позеленевшей крышей, скособоченными половинками ворот. Вместо подворотни - щель...

И только сунул я в эту щель голову, плечи, как кто-то навалился на меня сверху, придавил лицом к земляному полу.

- Пароль!