Читаем Крайняя мера полностью

Король Яков встретил Сесила в галерее дворца Уайтхолл. Низко поклонившись его величеству, главный советник и государственный секретарь молча вручил ему письмо Монтигла. Удивленно подняв бровь, Яков стал читать письмо, время от времени поглядывая на Сесила, который по-прежнему хранил молчание. Второй раз его величество читал послание более внимательно.

— Вчера вечером его принесли лорду Монтиглу, а он тут же передал письмо мне. — Сесил в душе порадовался отсутствию даты на письме, ведь король мог разгневаться, узнав, что послание передано с большим опозданием. — Совершенно очевидно, сир, что его написал глупец.

— В таком случае следовало бы уподобиться дураку и не получать его, — ответил король.

Лицо Сесила оставалось невозмутимым, но в душе он торжествовал, восхищаясь в очередной раз умом, проницательностью и богатым жизненным опытом его величества. Нельзя забывать, что, находясь на шотландском престоле, этот человек уцелел только благодаря своей сообразительности и заговоры стали его второй натурой. Следует всегда помнить, что на свете нет никого мудрее дурака.

«Где же все остальные?» — с тревогой подумал Трэшем, приехав в Уайт-Уэбз. Фрэнсиса проводили в незнакомую комнату, и прежде чем он успел опомниться, дверь за ним с гулким стуком захлопнулась, и Трэшем оказался лицом к лицу с Робертом Кейтсби. Стоявший за спиной у Кейтсби Уинтер направился к двери и задвинул оба засова.

Впоследствии Трэшем понял, что тогда его судьбу решил всего один вопрос, который задал Роберт. Если бы он своим ужасающе спокойным голосом напрямую спросил: «Почему ты нас предал, брат?» — Фрэнсис тут же признал бы свою вину. Он выдал заговорщиков так называемому Селкирку, изменил клятве супружеской верности, предал свою веру и самого Господа, которому никогда не поклонялся должным образом.

Однако вместо того чтобы спросить, что заставило Трэшема предать друзей, Кейтсби задал совсем другой вопрос:

— Скажи, кузен, зачем ты отправил это письмо?

Господи, какое письмо?! В последнем письме, которое отправил Трэшем, содержалось требование о немедленном внесении арендной платы, и адресовано оно было одному из его новых арендаторов. На лице Фрэнсиса отразилось искреннее замешательство.

— Какое письмо? Не посылал я никакого письма!

Неожиданная запальчивость, с которой Трэшем выкрикнул эти слова, удивила Кейтсби, и он на мгновение замолчал, обдумывая, что сказать дальше. Неожиданная реакция Фрэнсиса озадачила даже Уинтера, который неуверенно топтался за спиной у Роберта.

— Не притворяйся, что ничего не знаешь, — продолжил обвинения Кейтсби. — Кто, кроме тебя, мог послать письмо лорду Монтиглу, мужу твоей сестры, и предупредить, чтобы он не ходил на заседание парламента, если хочет спасти свою жизнь?

— Ты сам об этом заговорил. Я бы с радостью отправил такое письмо, если бы только вовремя додумался! Ты знаешь мое мнение. Сотворив подобное злодеяние, мы не укрепим, а уничтожим нашу веру. Признаюсь, я собирался послать предупреждение, но не Монтиглу, а одному из советников короля, но так и не сделал этого. Ты слышишь? Я не отправлял никакого письма!

Искренность говорит сама за себя, а искренность человека, которому вы приставили к спине нож, тем более не вызывает сомнений. Кейтсби и Уинтер это сразу почувствовали.

— Если не ты, то кто же? — От напряжения Кейтсби перешел на свистящий шепот.

— Откуда мне знать? И позвольте мне, как обреченному на смерть, хотя бы присесть. Думаю, это не слишком много для последней просьбы!

Полное изнеможение, в котором пребывал Трэшем, спасло ему жизнь. Кейтсби и Уинтер понимали, что на такое притворство не способен ни один человек.

В душе у Трэшема затеплилась надежда, и он подумал, что если и дальше будет говорить правду, то появится шанс выйти отсюда живым. Для прирожденного лжеца, коим являлся Трэшем, такой оборот событий стал насмешкой судьбы.

Грэшем переживал страшное душевное опустошение, которое было гораздо сильнее физических страданий. Напряжение из-за необходимости изображать калеку перед каждым слугой и затянувшееся бесплодное ожидание сделали свое дело. Утром, вовремя обычной водной процедуры, Генри вдруг почувствовал озноб, чего с ним раньше никогда не бывало. Манион промолчал, но от внимания Грэшема не ускользнуло, что за завтраком камин горел особенно ярко и дров в нем было больше обычного.

Манион назначил очередную встречу с Трэшемом в одном из публичных домов.

— Это очень разумно, — уговаривал он друзей. — За посетителями публичного дома проследить гораздо проще, чем за теми, кто приходит в таверну. Кроме того, бордель находится на другом берегу реки, и мы можем отправиться туда в закрытой лодке прямо с нашей пристани.