Инна Богословская подняла руку и посеменила к трибуне под всеобщее шипение.

– Уважаемые господа депутаты, неуважаемый Виктор Федорович! Если вы меня слышите, то я на весь зал, на всю Украину, на весь Евросоюз заявляю, осуждаю и покидаю вашу партию, которая запятнала себя народной кровью. Что если бойцу за свободу, бандеровцу Носку отрежут палец, что если ему…, слава ему, слава, слава! придется делать пластическую операцию?! Это недопустимо. Партия, в которой я состояла, эта партия впервые запачкала себя кровью героя, я выхожу из этой партии. Кто последует моему примеру, поднимите руки!

Виноватые депутаты еще ниже опустили головы, но руку поднять, никто не решился. Председатель партии Ефремов, пользуясь всеобщим замешательством, незаметно покинул зал и направился к президенту.

В это время на улице Грушевского бандеровцы вступили в первый бой с силовиками. Силовики стояли вплотную друг к другу в четыре шеренги, вооруженные дубинками. В них стали кидать бутылки с зажигательной смесью и одежда на многих бойцах загорелась. Силовики озверели, схватили дубинки и ринулись на бандеровцев. Те струсили и побежали. Кто-то из них упал и разбил колено. Тут же явилась «Скорая», подобрала героя и увезла в больницу.

Этот вопиющий случай тоже был размалеван и передан по всем каналам Украины и Евровидения. Посыпались звонки президенту. Первой позвонила верховный комиссар, кривоногая красавица Кэтрин Эштон.

– Ты что, Виктор, делаешь? Убиваешь, да? Мирных демонстрантов убиваешь? Ты что – фашист? Будут санкции. Твои счета за рубежом заморозим. Ты понял? Я еду на Украину!.

Виктор Федорович извлек свежий платок и омочил его слезами. Он стал извиняться, просить прощения, сказал трижды: виноват, но в трубке раздавались гудки: красавица Эштон не желала его больше слушать.

– Вот, я тебе говорил, – сказал Квасневский, – убери эту милицию к черту. У нас в Польше никакой милиции нет, и армии нет, народ свободно выходит на демонстрации, выражает свою волю.

– Я согласен. Только что мне делать дальше? Путину что ли позвонить?

– Сохрани Боже, О, матка боза! – начал сокрушаться Квасневский. – Ты же западник, европеец, цивилизованный человек, ну сделал уже одну непростительную ошибку, отказался подписать соглашение об ассоциации с Евросоюзм, но не делай вторую, еще более грубую ошибку. Зачем тебе звонить в Россию? Да, Россия враг Запада. И Америки. Это агрессивная страна, а Путин, только между нами, узурпатор. Зачем ему звонить? Я тебе дам лучший совет. А завтра приедет Эштон, уж она-то мастер в таких делах. Куда там Путину до Эштон? Да у нее зубы, как у пантеры. Достаточно одной улыбки, чтоб в штаны наложить.

– Правда, что ли? А что я буду делать завтра? Она меня сожрет. Ты, Квасневский, не оставляй меня одного. И вообще, будь моим советником на период мирной революции. Она должна скоро кончиться, и я тебя приглашу в баньку, а там клубничка, как, а?

Вошел, запыхавшийся Ефремов.

– Виктор Федорович, беда. Пролилась кровь. Во время захвата киевской администрации один бандера по фамилии Сапка поцарапал щеку и палец. Несколько капель крови потерял храбрый боец. Все телеканалы Украины, Европы и Америки трубят об этом всю ночь, все утро и весь день. Они винят вас. Называют вас убийцей. Инна Богословская в знак протеста вышла из нашей партии.

– Несколько капель крови, ты говоришь? Да вся революция не стоит одной капли крови! Ты это передай по всем каналам телевидения. Так и передай: это сказал президент Янукович. О, Боже мой! Я действительно убийца. Завтра прилетит Эштон с зубами львицы. Да она меня сожрет. Хотя, постой, постой. Не я же отдавал приказ царапать палец бойцу. С меня взятки гладки. Это же Попов виноват. Инцидент произошел в Киеве, а кто мэр Киева? Попов. Пусть он и отдувается. Уже отдувается: я его сегодня на днях уволил. Аннушка, где ты? Заготовь еще один указ о повторном снятии Попова с поста мэра столицы. Я его тут же подпишу. И начальника милиции тоже. Прохвосты. Говорят, бандеровцу и личико поцарапали, ах ты, Боже ты мой! Еще этого нам не хватало!

– А я уже заготовила второй указ, – сказала Анна Герман и положила папку на подпись президенту.

– Погоди, погоди. А начальника милиции города Киева? На него тоже такой указ распространяется. Он уже был подписан?

– Дважды, Виктор Федорович. Боже, как мне вас жаль, – сказала она, а про себя добавила: так тебе и надо, изменник.

– Ну и помощник у тебя, – сказал Квасневский. – У меня такого не было.

Мэр Киева Попов уже знал, что он уже не мэр, и не стал знакомиться с Указом в третий раз.

Мэр знал, а президент не знал, что он впервые подрезал сук, на котором сидел: с этих двух Указов и началось его падение, которое уже невозможно было остановить.

8