Все три года, что она его не видела, мир их был полон историй о Нимейере – он успел сделаться популярным, можно сказать даже любимым, преступником. Вокруг него собралась банда, в ее числе были убийцы, призраки мира политики, оказывавшиеся то в его пределах, то вне их. Он по-прежнему носил свое иностранное имя – знак презрения к истеблишменту. В руках этого человека такое наследие, полученное от некоего древнего европейского предка, а может, от кого-то еще, выглядело нелепым, и имя, за которое «наследник» так цеплялся, подвергалось насмешкам. У Асунты лишь изредка возникало желание утешиться его присутствием. В ее жизни были иные опасности. Выполняя трюки, она сломала нос, потом запястье – то, на котором по-прежнему носила материнский подарок из бисера и кожи.

А в семнадцать лет, когда она уже доросла до мастерства и уверенности, она неудачно упала. Они репетировали трюк – падение понарошку. Прыгнув с высокой ветки, она оттолкнулась подальше от ствола и, не рассчитав, не попала в руки тому, кто должен был ее поймать, – упала на дорогу и ударилась виском о верстовой столб. Придя в сознание, она никак не могла расслышать, что там ей так истово толкует Пасипия. Асунта все кивала и кивала, невзирая на боль, делая вид, что понимает, о чем речь. Страх, который вроде бы давно ушел, вернулся снова. Она поняла, что отныне будет обузой остальным шести членам труппы, ставшим для нее семьей. Месяц спустя, все еще погруженная в глухоту, она ускользнула из своего избранного мира.

Когда в труппе поняли, что она не вернется, Пасипия отправила на ее поиски Сунила – это он поймал ее в самый первый раз, когда она смогла довериться кому-то, кроме тетки, это он отчаянным рывком попытался предотвратить ее роковое падение. Он добрался до Коломбо и исчез. Больше Пасипия ничего про него не слышала.

Сунил попал на предварительное слушание дела Нимейера и увидел Асунту на забитой народом верхней галерее зала суда в Коломбо. Когда суд закончился, он, держась на расстоянии, шел за ней по узким улочкам с наклонными тротуарами, потом по темному переулку, превратившемуся в улицу золотых дел мастеров. Улица Чеку. Она была по-средневековому напыщенной. Асунта шла все дальше, а потом, где-то на Мессенджер-стрит, вдруг пропала. Сунил замер на месте. Он знал: он-то ее не видит, а она его – да. Она всегда с удивительной быстротой подмечала, что происходит вокруг, а теперь, когда страх ее вернулся, должна была отточить это умение еще больше. Кроме того, он уже заблудился. Всю свою жизнь он провел в южной провинции и совсем не ориентировался в городе. Тут сильная рука схватила его за локоть. Она затащила его в комнату размером с ковер. Он молчал. Знал – она стесняется своей глухоты. Сел и замер.

Говорила она с трудом, растягивая слова. Существование ее, похоже, обессмыслилось, талант вытек наружу. Он провел в этой комнате весь вечер, не сводя с нее глаз, а утром, как они и договорились, пошел с ней в тюрьму, где держали ее отца. Когда ее повели на свидание, дожидался снаружи.

Отец ее подался вперед и произнес одно слово. «„Оронсей“, – сказал он. – Сунил и все остальные тоже будут на борту, будут мне помогать». Судно пойдет в Англию, они организуют ему побег. После этого он практически просунул лицо между прутьями и продолжал говорить.

У выхода из тюрьмы она увидела худощавую фигуру Сунила. Подошла к нему, обняла за шею и зашептала в ухо, поведала, что должна сделать. Жизнь ее больше ей не принадлежала – она принадлежала отцу.

Средиземное море

Рамадин устроился в тени.

Мы с Кассием скорчились в подвешенной в воздухе спасательной шлюпке. А внизу, на палубе, Эмили перешептывалась с человеком по имени Сунил. Мы верно догадались, где они встретятся, и теперь слышали каждое их слово – раковина нашей шлюпки усиливала голоса. Каждый звук до краев заполнял нашу темноту, жаркое и тесное пространство.

– Нет, не сюда.

– Сюда, – возразил он.

Какое-то шуршание.

– Тогда давай…

– Твой рот. Такая сладость, – говорил он.

– Да. Молоко.

– Молоко?

– Я за ужином съела артишок. Если съесть артишок, а потом выпить молока, молоко станет сладким на вкус… Даже если предлагают вино, я прошу молока. Если до того съела артишок.

Мы не могли понять, о чем речь. Может, они пользуются каким-то тайным шифром? Долгая пауза. Потом смех.

– Мне скоро нужно уходить… – сказал Сунил.

Рядом что-то происходило, а мы не понимали что.

Кассий перегнулся ко мне и прошептал:

– Где там артишок?

Чиркнула спичка, и я почти сразу почувствовал запах ее сигареты. «Плеерс».

И вдруг они с Сунилом будто сделались совсем чужими, и тут начался куда более таинственный разговор. Непонятное дело. По всей видимости, диалог об артишоке увел нас куда-то не туда. Теперь речь шла о времени и распорядке: как часто ночной вахтенный проходит по прогулочной палубе, в котором часу узнику подают еду, когда выводят на прогулку.

– Я хотел попросить тебя нам помочь… – произнес Сунил, потом они перешли на чуть слышный шепот.

– Он в принципе на такое способен?

Голос Эмили вдруг зазвучал очень отчетливо. И испуганно.