Которые сами по себе тоже не штука: он сможет на них ответить. Но вот копание в его личных финансах, просьбы обосновать расходы, несанкционированное использование кредитных карт и т. д. и т. п. — вот эти вещи могут оказаться губительными для его репутации. Они дурно пахнут и плохо выглядят.

Разумеется, он со своей стороны постарается увести беседу в другую сторону: начнет подробно рассказывать о достижениях торговой делегации, будет постоянно вставлять фразу «двигаясь вперед». Но они, медийщики, неумолимо и безжалостно потянут его назад: к скачкам, свиданкам, люксам, ставкам, лобстерам, «Кристаллу» и к чертову корневому каналу.

Это будет битва на износ.

Он смотрит в окно. Слева промелькнул Епископский дворец; они приближаются к мосту Биннз.

Шакалье отродье. В погоне за сенсацией журналисты порой переходят все границы. Вчера в интернете он наткнулся на парочку статей о Фрэнке: не погнушались потревожить даже мертвых — выложили фотографии той автокатастрофы.

Болджер качает головой.

Шайка ублюдков.

Из-за них придется объяснять жене и дочерям, кто эта женщина, о которой до прошлой недели они слыхом не слыхивали. Из-за них придется убеждать коллег по партии, что он стабилен и надежен. Из-за них придется делать хорошую мину при плохой игре и всячески демонстрировать сторонникам, что его перспективы возглавить партию никоим образом не пострадали.

А про то, как эта ситуация выглядит с шестого этажа отеля «Уилсон», он даже думать боится. Пэдди Нортон сказал, что с ним пока не связывались, но, без сомнений, свяжутся.

Болджер оглядывает себя и поправляет галстук.

Хотя в определенном смысле его акции даже вырост ли. Здесь. В Ирландии. Он входит в состав кабинета, часто дает интервью, пользуется широкой известностью, но такая популярность выводит его на принципиально новый уровень. Большинство политиков ему бы позавидовали.

И это льстит, но только при одном условии: если ты готов признать, что плохой рекламы не бывает.

С Гардинер-стрит они сворачивают налево.

Пола тихонечко бормочет. Он поворачивается и смотрит на нее. Спит.

«…У меня разрядился телефон… да, знаю… девять и семь десятых…»

Во сне она подрагивает. Будто по ней пустили слабенький заряд.

Болджер решает пока что не будить ее и отворачивается. Он смотрит в окно, на Маунтджой-Сквер.

Интересно, как бы Фрэнк разруливал ситуацию? Или он бы до такого не докатился? Как бы он повел себя? В детстве у них дома говорили только о политике.

Лайам Болджер долгие годы входил в состав муниципального совета, а два его брата — дядья Ларри — состояли в профсоюзном движении. Все трое были ярыми приверженцами партии. С самого начала стало ясно, что Фрэнк пошел по их стопам. Отец поощрял его: таскал на собрания, давал возможность проявиться. А Ларри, ну что Ларри? Он колебался между малым и полным отсутствием интереса к политике, поэтому ничего, кроме разочарования, в отце не вызывал. Короче, Фрэнк считался вундеркиндом, чей политический успех стал главным упованием семьи, во всяком случае отца. Затем настал тот страшный вечер… ужас, боль потери сына, крушение всех надежд. Потом отчаянная попытка перестроиться: отца так просто не согнешь. Еще одна попытка — следующий сын.

Болджер прикрывает глаза.

Есть в этом что-то от семейства Кеннеди: переход престола, передача скипетра, пламени. Хотя за годы жизни Ларри так и не разобрался, на что больше похожи его отношения с Фрэнком — на отношения Джека с Джо-младшим, или Бобби с Джеком, или даже, что наиболее вероятно, Тедди с Бобби?

Он открывает глаза.

Вот и отель «Карлтон»: здесь будет проходить пресс-конференция. Он тормошит Полу.

— Ой… мамочки. Мы где?

— У врат ада, — отвечает он. — Взгляни сама.

Она прильнула к окну. У входа в отель столпились десятки журналистов и фотографов: пихаются, сражаются за лучшие места.

Пола извлекает из кармана пудреницу, щелчком открывает ее, проверяет свою боеготовность.

— Боже мой! — восклицает она, тщетно пытаясь привести в порядок прическу. — Посмотри, во что я превратилась!

— Я бы на твоем месте не волновался, — замечает Болджер, — прости, но ты их вряд ли сейчас заинтересуешь.

Как только машина тормозит перед отелем, фотографы с репортерами срываются с мест и облепляют ее.

— И помни, — напутствует Пола, как тренер, вставляющий капу в рот боксера, — ты вне себя от гнева, ты растерян, ты обижен.

— С Богом, — кивает Болджер.

Он делает глубокий вдох и открывает дверь. И, проходя сквозь строй щелчков, жужжания и вспышек, он, словно мантру, повторяет вновь и вновь: «ты вне себя от гнева, ты растерян, ты обижен… ты вне себя от гнева, ты растерян, ты обижен… вне себя от…»

2