Читаем Король Шломо полностью

и что творилось, то и будет твориться,

и нет ничего нового под солнцем <…>

Нет памяти о прежних поколениях и о тех, что будут, не останется памяти <…>

– Суета сует, – согласился Храм. – Всё – суета.

Король Шломо продолжал:

– Видел я все дела, что делаются под солнцем,

всё это – тщета и ловля ветра!

Кривое нельзя распрямить,

и чего нет – нельзя исчислить.

Сам себе я сказал так:

«<…> Много видело сердце моё мудрости и знания.

Так предам же я сердце тому,

чтобы мудрость познать,

но познать и безумье, и глупость».

– И что же ты понял? – спросил Храм.

<…> Что и это – пустое томленье,

ибо от многой мудрости много печали,

и умножающий знанье умножает скорбь.

– Суета сует, – повторил Храм. – Всё – суета. Но ты поделись своей мудростью с людьми.

Под утро шкура сползла, и король Шломо проснулся оттого, что замёрзло плечо. Заныла поясница, Шломо скривился от боли, но всё же поднялся. Благодаря Господа за ещё один подаренный ему день, он дотащился до миквы, вошёл в неё и окунулся.

Теперь король, как шептались старики, во многом стал похож на своего отца короля Давида последних дней его правления. Шломо резко ослаб, и в Храм его всё чаще приводили, держа под руки. Он уже не судил народ, почти не интересовался тем, как правители областей ведут хозяйство, и вообще тем, что происходит вне Ерушалаима. Люди стали обращаться со своими делами к Рехаваму или к советникам короля – Ахишару и Завуду. Даже в Школе Мудрости, которую Шломо сам основал, ему сделалось скучно, он уже не приглашал к себе ни мудрецов, ни гостей из далёких стран. Уже и память стала подводить его. Поняв это, он всё реже стал появляться на людях, а большую часть времени дремал в деревянном кресле, стоявшем в ореховом саду, посаженном ещё при короле Давиде. В холодные вечера король Шломо перебирался в Дом леса ливанского, кресло переносили в его комнату, и туда же слуги ставили большую жаровню с углями.

Он начал диктовать мальчику-писцу свиток, названный им «Коэлет». Каждое утро после молитвы и завтрака он с нетерпением ждал, когда его оставят в покое и придёт писец.

– Что я диктовал тебе вчера? – спрашивал он. – Прочти.

– «Нет человека, властного над ветром, чтобы удержать ветер. И нет власти над днём смерти…»

– Не отсюда, – прерывал писца король Шломо. – Ты читай то, что записал в самом конце.

– «Всему свой час, и время…» Это?

– Да.

– «Всему свой час, и время всякому делу под небесами:

время родиться и время умирать,

время насаждать и время вырывать насаждения,

время убивать и время исцелять,

время разрушать и время строить,

время плакать и время смеяться,

время рыданью и время пляски,

время разбрасывать камни и время складывать камни,

время обнимать и время избегать объятий,

время отыскивать и время дать потеряться,

время хранить и время тратить,

время рвать и время сшивать,

время молчать и время говорить,

время любить и время ненавидеть,

время войне и время миру <…>»

Прикрыв глаза, король Шломо слушал писца. Иногда кивал.

– «Всё Он создал прекрасным и всё в свой срок,

даже вечность вложил им в сердца,

но так, чтобы дела, творимые Богом,

от начала и до конца не мог постичь человек.

Я узнал, что нет большего блага для человека,

чем есть и пить и делать доброе в жизни.

А видеть, что еда и питьё, они от труда твоего —

это дар Божий.

Я узнал: всё, что творит Господь, – навеки.

Нельзя ничего прибавить и нельзя ничего отнять.

И сделал так Бог, чтобы его боялись».