Она писала Людовику, что совершенно не хочет возвращаться домой, и спрашивала, что он как брат может ей посоветовать. Как брат, придерживающийся строгих моральных принципов, которые становились ещё строже, когда дело касалось его родной сестры, Людовик ответил ей, что она ни в коем случае не должна покидать Савойю, ей следует остаться в стороне от лицемерия французского двора. Он напомнил ей о том, что кардинал Амадей Савойский, будучи отцом и дедом, при этом не содержа любовниц и не имея незаконнорождённых детей, никогда не нарушал церковного обета безбрачия, так как не был священником и не давал полного обета. «Савойю, — писал ей Людовик, — сейчас уважает весь мир. Францию — нет». Иоланда осталась.

— Она отлично себя чувствует, — ответил кардинал, — и хорошеет с каждым годом. Я полюбил её, как родную дочь. Так же, как и мой внук, не так ли, Амадео?

Молодой принц Пьемонтский, будущий герцог Савойский, был облачен в великолепные дорогие доспехи.

— Это правда, дедушка, я тоже полюбил её, — произнёс принц, — но не совсем как дочь.

У него было приятное лицо, и тон его внушал доверие. Людовику, правда, показалось, что голос у него был излишне нежным для того, чтобы воодушевлять войска в пылу сражения и даже для того, чтобы петь дамам серенады, но ему понравилось, как тот прямо и даже несколько самодовольно признался в своей любви к Иоланде.

— Она передала с Амадео письмо для вас, — сказал кардинал.

Конюший передал принцу письмо, и Амадео немедленно протянул его Людовику, предварительно сняв перчатку. Да, в Савойе знали кое-что о хороших манерах.

— Прочтите, — проговорил кардинал, — прочтите и увидите сами, что она о нём думает, и почему я, рискуя вызвать гнев нашего отца, оставил её в Савойе против его воли.

— Я уже знаю, как моя сестра относится к монсеньору принцу Пьемонтскому, — улыбнулся Людовик. — Она будет намного счастливее с Амадео, которого знает с детства, чем с каким-нибудь малознакомым принцем, которого выберет для неё совет, решив, что сей брак будет полезен из дипломатических соображений.

Кроме того, этот брак скрепит союз Дофине и Савойи. Но существует одно препятствие: даже если король Карл и совет не воспротивятся такому браку, ясно как день, что ни под каким видом не дадут за ней приданого, а это значит, что об этом должен будет позаботиться сам Людовик. Это надо было серьёзно обдумать.

— Я слишком устал, чтобы думать сейчас о подобных вещах, ваше высокопреосвященство. К тому же вы тоже, наверное, утомлены дорогой, — он положил письмо в карман камзола. — Сегодняшний вечер мы посвятим отдыху.

В полночь послушника Шартрезского монастыря снова разбудил стук в ворота. Был час заутрени. Во внутреннем дворе стояла абсолютная тишина. Монастырская часовня была освещена тусклым светом, в ней стоял мерный гул общей молитвы братьев.

Послушник довольно резко сказал, что брат Жан да и остальные французские гости устали с дороги и спят, и он ни при каких условиях не собирается никого беспокоить.

Но отблеск коптящей лампы, которая болталась у него в руках, упал на изображения святых на шляпе дофина — шляпе такой большой и опущенной так низко, что лица нельзя было разглядеть.

Послушник изменился в лице:

— Монсеньор! Это вы... Да как же я мог подумать... и совсем один!

— Может быть, брат Жан простит мне, что я бужу его, — сказал Людовик.

Глава 24

— Мы одни? — то были первые слова Людовика.

— Совершенно одни, — ответил брат Жан, — никакая сила, разве что ураган, не выгонит приора и его паству из церкви, пока не закончится заутреня.

— Рад снова видеть вас, — сказал Людовик, — как вы себя чувствуете, брат Жан?

Всё это было настолько похоже на дофина, что брат Жан не мог удержаться от улыбки. При других обстоятельствах он бы просто рассмеялся и спросил, отчего это Людовику понадобилось встречаться со своим бывшим духовником под покровом тайны только для того, чтобы справиться о его самочувствии.

Но внешне дофин изменился. Лицо утратило юношеское выражение, вокруг рта пролегли тяжёлые складки. Он явно возмужал, а кожа на его лице покраснела, хотя, возможно, и просто от холода. Изображения святых на шляпе Людовика говорили брату Жану больше, чем обыкновенному встречному. Здесь были: святой Дионисий, покровитель Франции; святая Женевьева — защитница Парижа, в душе дофин всегда оставался французом; далее — святой Андрей Шотландский — Людовик всё ещё чтил память Маргариты. И ещё — сельские святые — святой Фиакир, покровитель садовников и сыроваров — Дофине славилось своими превосходными сырами; святой Бализ, заступник ткачей — на склонах дофинейских гор паслись тучные стада овец. Не обделял Людовик своим вниманием и мануфактуры, и торговлю. На шляпе имелось изображение святого Ива, покровителя адвокатов, о котором при его жизни говорили: advocatus et non latro, res miranda populo (адвокат, но не вор, чему все дивятся). Людовик правил твёрдой рукою, но всегда строго следовал закону.