Читаем Король-паук полностью

Он подумал, что Людовик, чьи поразительная интуиция и способность отгадывать чужие секреты иногда расценивались как колдовство даже на более искушённом севере, здесь, на юге, где люди были менее образованы, может прослыть королём колдунов. Здесь, закрывшись своими горами от столбовых путей истории, замкнутые в своём кругу люди дольше хранили свои древние легенды, жили по старинке, в их говоре всё ещё слышалась мягкость речи провансальских трубадуров, они легко откликались смехом на шутку, легко плакали, грамотность была им неизвестна, а их медицинские знания ужасали примитивностью. Брата Жана беспокоило здоровье Людовика. Даже слухи не просачивались отсюда во внешний мир. Возможно, у Людовика и не было приступов за те пять лет, что он жил в изгнании. Возможно, смерть Маргариты потрясла его и сняла внутреннее напряжение, которое вызывало приступы падучей.

В то время как они гуськом поднимались по узкой тропинке, ведущей к увенчанной крестом главной обители картезианских монахов — проводник снова заговорил:

— Сразу видно, что госпожа де Салиньяк не бывала раньше в этих местах, — сказал он с лукавой почтительностью, интонация его была по-южному медовой. — Всем известно, что выше пояса Мелузина почти так же прекрасна, как вы, сударыня.

Госпожа де Салиньяк вспыхнула и глубоко спрятала лицо в меховой капюшон. Её раздражало, что слухи о ней достигли даже этого захолустья, но в то же время это льстило ей. Она вовсе не хотела быть заживо похороненной в этой Богом забытой варварской стране, но, когда тебе уже двадцать восемь и ты ещё не замужем, когда ты уже злоупотребила гостеприимством такой женщины, как Аньес Сорель, в её заповедных владениях и её стараниями отправлена в изгнание, не так уж неприятно услышать, что выше пояса ты хороша, как какая-то колдунья или кто там она есть.

Брат Жан счёл, что будет тактичнее сменить тему, хотя госпожа де Салиньяк с удовольствием бы поболтала с проводником ещё, чтобы узнать, почему Мелузина превращается в змею каждую субботу и как она выглядит все остальные дни недели.

— Я вижу, — сказал брат Жан, — дорогу хорошо чистят. Это свидетельствует о трудолюбии монахов Шартрезского монастыря и о распорядительности преподобного настоятеля.

— Братья работают, — ответил проводник, — но снег убирают не они. Это делаем мы, как и подобает крестьянам. Монсеньор дофин удвоил повинность: три дня в неделю мы работаем на дорогах. Летом мы их разравниваем, зимой — чистим. Мы строим мосты, убираем камни, которые всегда осыпаются с гор, — он говорил весело и даже с некоторой гордостью, словно любуясь плодами своего непомерно тяжёлого труда.

— Три дня в неделю?! — воскликнула госпожа де Салиньяк. — Но у нас на севере...

— Тише, сударыня, — перебил её брат Жан.

— Мы ничего не имеем против. Зато ко всем относятся одинаково, и каждый знает своё место. До того как приехал монсеньор, некоторые из нас работали по семь дней в неделю, а некоторые не работали вообще, это зависело от прихоти хозяина. Всё было неясно. Теперь же даже богатые землевладельцы должны подчиняться законам, а если они не подчиняются... словом, ничего подобного до приезда монсеньора дофина не было. Возможно, вообще во всём мире ещё не было такого, как он.

— А что же происходит, если они не подчиняются законам?

— В этом случае, мадемуазель, Господь свидетель, к воротам замка приезжает сержант монсеньора, ворота открываются, землевладельца арестовывают, судят и — ему приходится платить штраф, как простому крестьянину! — Невозможно передать тот восторг, с которым проводник произнёс эти слова.

Да, Людовик произвёл революцию в маленьком мире своих владений, и теперь брат Жан начинал понимать, как ему это удалось: по-своему он в конце концов не забыл обездоленных людей. Он заставил их работать, но он дал возможность чувствовать себя уверенней.

Они въехали во внутренний двор монастыря, через никем не охраняемые ворота. Центральное здание окружал палисадник.

Проводник продолжал:

— Как я уже сказал, мы ничего не имеем против податей, но есть кое-что, чего мы не понимаем. Если приходится ремонтировать участок дороги на отвесном склоне, мы должны ещё ста вить на краю парапет. Можно подумать, монсеньор боится, как бы кто не упал вниз. Конечно, они очень красиво и аккуратно смотрятся, эти парапеты, как садовые ограды, но...

Он запнулся. Разумеется, работа, о которой он рассказывал, была не из лёгких, но он не жаловался. У всех сеньоров есть свои странности, чаще всего куда менее безобидные, чем у Людовика. И уж если он не имел права на них, то кто же имел?

— Он всегда был очень аккуратным и любил порядок, — сказал брат Жан с печальной улыбкой. Людовик есть Людовик, и его страхи по-прежнему при нём. Какие бы припадки не мучили его, он скрывал свой позор ото всех, перенося страдания в полном одиночестве. Брат Жан полагал, что мир никогда о них не узнает.