Не важно, испытывал ли он сомнения, или гордость, или то и другое вместе, Ньютон был повторно нанят мистером Менести и скоро нанял команду для нового работоргового судна «Пчела». Прошло только два дня пути под парусами, когда карьера и жизнь Ньютона совершили неожиданный поворот. Как он писал позже, «Господу было угодно остановить меня болезнью». Ньютон перенес апоплексический удар, «очень сильный, который угрожал мне немедленной смертью, и я оставался без признаков жизни и без дыхания в течение приблизительно часа».

По совету врачей он оставил командование судном и работорговлю вообще — но не по своему собственному выбору, как он отметил. В конце концов он нашел работу землемером в Ливерпуле. Пройдут годы, прежде чем он выскажет критические слова о торговле рабами, и пройдут еще три десятилетия, прежде чем он объявит себя противником рабства.

Потерянный и найденный

Джон Ньютон считал, что он был капитаном невольничьего судна не по своей воле. Как он сам писал, «он был доволен, что меня отметило Провидение». Иногда он просил, «чтобы Господь, когда подойдет время, предоставил мне возможность быть там, где я бы мог быть связан со своим народом и обычаями и был бы освобожден от разлук с домом, которые стало все труднее выносить». Среди доводов осуждения работорговли он выделил один из трех. В письме к Дэвиду Дженнингсу с побережья Сьерра-Леоне в августе 1752 г. Ньютон отметил, что некогда он был «потерян» как «несчастный отступник», но теперь, на работорговом судне, как христианский хозяин, снова «нашел себя». Этот жестокий шквал был описан им позже в гимне «О, Благодать! (Спасен Тобой)», который Ньютон написал двадцать один год спустя, в 1773 г. [232].

Христианство Ньютона сыграло двойную роль в его жизни на борту работоргового судна. С одной стороны, оно служило защитой против осознания жестокостей, которые он совершал. Он мог давать клятву в капитанской каюте делать «добро моим собратьям» и в то же время отдавать приказы убивать невольников. С другой стороны, его христианство ограничивало, но не устраняло жестокость, принятую на работорговых судах. Он убеждал себя не забывать свой собственный опыт матроса, которого сурово наказывали на борту «Харвика», и раба, которым помыкали, когда он жил на Банановом острове. Он уговаривал себя не быть жестоким с матросами, которые организовали мятеж среди команды во время его второго рейса. Он привнес определенный христианский патернализм в свои отношения с матросами, но, очевидно, не в отношения с рабами. И даже при том, что Ньютон не был более жесток, чем большинство капитанов невольничьих судов XVIII в., он тем не менее столкнулся с мятежом среди своей команды и восстанием рабов. Он отвечал на это цепями, кнутами и тисками, т. е. настоящим насилием [233].

Когда Ньютон сидел в капитанской каюте 13 июля 1753 г. и писал при свечах своей жене, он оглядывался на свою жизнь, особенно на свое собственное рабство в 1745 г. на Банановом острове, где он находился «в презренном состоянии неволи и болезни». За восемь коротких лет он прошел долгий путь. Теперь он был женат, имел небольшое состояние и положение, стал гордым христианином. Он объяснил, что Бог «вывел меня, как я могу сказать, из рабства в землях египетских — от рабства и голода на побережье Африки к моему сегодняшнему положению». Его судьбу в эту минуту разделял с ним его маленький деревянный мир. Восемьдесят семь мужчин, женщин и детей совершали под его командованием плавание по Среднему пути, чтобы попасть в тяжелую неволю. Ньютон, возможно, сам избежал Египта, но теперь зато работал на фараона. Он был слеп ко всему... [234]

Глава седьмая

Собственный ад капитана

Семья, друзья и любимые собрались на пристани в Ливерпуле, чтобы попрощаться с мужчинами, отплывающими на борту работоргового судна, включая главного помощника Джона Ньютона, когда корабль поднял паруса в сторону Наветренного берега в Африке в начале 1748 г. Работорговля в Ливерпуле быстро развивалась, создавая как широкие возможности, так и серьезные опасности для горожан. «Прощание» буквально означало надежду. Торговцы и капитаны часто заказывали службы в церкви по воскресеньям и просили членов конгрегации упомянуть имена каждого человека на борту судна и молиться за безопасность и успех плавания. Все понимали, что волна рук на пристани может стать последней связью с любым из членов команды, от капитана до юнги. Смерть на море не щадила никого и «никого не уважала», она могла прийти в любое время, особенно в работорговле — как от несчастного случая или болезни, так и от рук человека. Такое прощание перед длинным и рискованным рейсом всегда имело сильный эмоциональный заряд [235].