Баттерворт также показал, как информация расходилась с одной части нижней палубы по всему судну, быстро и подобно взрыву. Однажды судовой врач Дикинсон сказал невольнице (возможно, в шутку), что после остановки в Барбадосе им предстоит долгий рейс в течение двух месяцев или больше — и это после изнурительного восьминедельного атлантического плавания. Женщина разозлилась, что их мучения в море продлятся, и передала в гневе эту новость другим невольницам, с которыми она находилась в одном из помещений внизу. Внезапно, как написал Баттерворт, «как пороховой снаряд, зажженный с одной стороны, новость попала через помещение мальчиков к мужчинам, выразившим крайнее недовольство». Баттерворт услышал «громкий ропот, который поднимался снизу» и испугался «ужасного взрыва». Тогда капитан Эванс быстро собрал доктора Дикинсона и всех невольников — и мужчин, и женщин — на палубу. Капитан объяснил рабам (и всему судну), что доктор сказал неправду и они скоро прибудут в Гренаду. Он сделал выговор врачу и вынудил его принести всем извинение, чтобы удержать порядок после сердитого ропота.

Пение

Как ясно дал понять Баттерворт, одним из постоянных звуков на корабле рабов была песня. Моряки иногда играли на разных инструментах и пели, но чаще — и днем, и ночью — пели сами африканцы. Частично петь их принуждали, но больше они пели «по собственной воле». В пении принимали участие все. «Мужчины поют песни своей страны», песни своей культуры, объяснил некий капитан невольничьего судна, «и мальчики танцевали, чтобы развлечь их». Ведущая роль в пении на борту работоргового судна принадлежала, по мнению Баттерворта, женщинам [418].

Песня была существенным средством общения между людьми, которые не могли общаться. Баррикада на главной палубе отделяла мужчин от женщин и не давала им видеть друг друга, но она не могла заблокировать звук или препятствовать разговорам. Помощник по имени Джанверин, который сделал четыре рейса в Африку в конце 1760-х и в начале 1770-х гг., отмечал: «Они часто поют, мужчины и женщины, отвечая друг другу, но что является предметом их песен, я не могу сказать» [419].

И, конечно, был еще один важный момент: пение на африканских языках давало невольникам своего рода общение, которое не могли понять многие из европейских капитанов и членов команды. Пение было также способом найти членов семьи, соседей и соотечественников и идентифицировать себя с культурными группами, которые были на судне. Это был способ сообщить важную информацию об условиях, подготовке восстания, о разных событиях, о том, куда судно шло. Пение было средством формирования общих знаний и коллективной идентичности.

Некоторые члены команды, однако, знали языки, на которых пели люди, или они заставляли кого-то переводить все в целом или что-то конкретное. Показательными примерами были два морских врача, которые совершали рейсы в конце 1780-х гг., один в Габон, другой в Бонни. Они описали принудительное пение, которое могло значительно отличаться по тону и содержанию. Под африканский бой барабанов и под угрозой кошки-девятихвостки, обвивающей их тела, невольники были вынуждены петь определенные песни: «Messe, Messe, Mackaride», что значило «Хорошо жить и хорошо общаться с белыми людьми». Невольники, как объяснил один из врачей с сарказмом, были обязаны таким образом «хвалить нас за то, что они жили так хорошо». На другом судне невольник спел песню не похвалы, а протеста: «Madda! Maddal Yiera! Yiera! Bernini! Bernini! Madda! Aufera!» Эта песня означала, что «они все больны и скоро умрут». Этот врач добавил, что «они также пели песни, выражавшие их страх перед поркой или что им дадут мало еды, особенно их родной пищи, и они никогда не вернутся в свою родную страну» [420].