Но одно дело — когда смерть смотрит на тебя в горячке, в миг опасности, когда сердце колотится, и лишь инстинкты да смекалка спасают от гибели. Но когда беспомощный человек перед тобой ждет медленной и мучительной смерти, а между тем ты не в силах оторвать взгляд от свидетельств его чудовищных злодеяний, и жадная до зрелища толпа ловит каждое твое движение… Такую смерть Ариста Гракх еще не видела.

Вот и кострище. Голова осужденного резко повернулась. Дикие глаза небрежно скользнули по Окасте и уперлись в Аристу. Юноша облизал губы.

— Развязала бы меня, красавица. Тошно мне умирать.

Говорил он тихо, и в толпе никто ничего не услышал.

— Жить хочу. Воздух-то какой сладкий, чуешь? Век бы дышать, не надышишься.

— Что ты застыла? Поджигай! — зло шепнула Окаста.

Но Ариста не могла пошевелиться. Теперь, когда они оказались вблизи, она взглянула наконец в распахнутые глаза виталофага. Что-то странное, неясное ей самой, отозвалось в ней при виде этих глаз. Что-то теплое, мирное, что защищает от всех невзгод и ужасов.

Отец. Почему сейчас, рядом с этим убийцей, идут на ум счастливые годы с отцом? Шутки, веселые игры, вечера за свитками логических задач?

— Уж я бы тебя отблагодарил, — прошептал лихорадочно Диппид. — В сраме-то у меня двадцать жизней, — он вновь облизал губы и указал одними глазами на свое внушительное достоинство. — Уж я бы тебя, ягодка, так усладил!

Наваждение рассеялось. Гнусная речь выдернула Аристу из сладкого сна и заставила вспомнить, где она и что делает.

Но было поздно. Окаста грубо выхватила у нее факел и швырнула его на кострище. Ее собственный факел упал следом.

Просмоленное дерево занялось в один удар сердца. Жалкие останки полыхнули, как ветхий пергамент. С вершины костра донесся страшный предсмертный визг.

— Зачем вышла, если кишка тонка! — бросила Окаста и твердым шагом пошла назад к капитану.

Ариста двинулась следом, чувствуя, что иначе от смятения и ужаса упадет прямо здесь.

Диппид, сын Пасия, забился в жгучих муках. Визг сменился богохульствами, плачем, призывами матери. К ужасу толпы, тело преступника исторгло в небо поток багровых искр и черного пепла. И что-то еще забилось под языками пламени. Что-то чуждое, злобное, визжащее, что пряталось внутри Диппида, а сейчас рвалось наружу, пытаясь спасти от огня. Никто не видел это ясно, но каждый на площади мог бы поклясться перед богами, что в костре кричат два существа вместо одного.

Диппид догорал еще долго. Гниль виталофагии извергалась из горящего тела, украденные жизни прахом и искрами вылетали из костра, а два голоса все кричали, и запах жареного мяса все плыл над агорой.

***

В тот вечер Ариста ни с кем не говорила, даже с Тигоной. Сбежала за задний фасад дормитория и там наконец разрыдалась. Ариста и сама не знала, от чего она плачет. От ужаса ли перед увиденным преступлением? От отвращения ли перед казнью, перед вонью паленой плоти и криками злодея? Или от того, что весь этот ужас каким-то непостижимым и неправильным образом напомнил ей о прежних, счастливых, невозвратимых днях с отцом?

Когда слезы иссякли и в груди перестало саднить, на небе уже высыпали звезды. Ариста тихо прошла в дормиторий и, совершенно измученная, мгновенно заснула.

Ей приснился отец. Он учил ее плавать в заливе. А после, сидя на берегу, рассказывал путаную и смешную историю про хитрого царя, который переоделся овцой, чтобы похитить свою невесту у великана. Во сне они смеялись над сказкой, и смех отца походил на рокот далекой грозы в погожий летний день.

Глава 7. Закон гостеприимства

Тамриз с наслаждением подставила лицо морскому бризу и мягким лучам рассвета. Пышные платья и золотые украшения давно были задвинуты подальше в трюм. Легкий доспех из кожи удобно облегал тело.

Перед принцессой лежала Орифия.

Рассказы Дарафалла не могли вытеснить вскормленное годами предубеждение против варваров. При мысли о городе Ладды воображение все равно рисовало скопление деревянных лачуг и грязных улиц, где среди нужды и дикости высятся безвкусно выстроенные храмы ложных богов.

Теперь же Тамриз видела перед собой город строгих форм и белого камня. После бурой глины и желтых песков Камарганда белизна строений и улиц едва не слепила. Внимательный взор Тамриз издали различил правильные геометрические формы, в которые складывался город. Каждый квартал, каждая площадь, пристань и храм занимали свое место в соответствии со строгим замыслом, плодом ума широкого и смелого. Те, кто заложил этот город, были мудры. Не так, как семь мужей, заложившие Камарганд в юные дни мира, но все же мудры своей, чуждой мудростью. Этого Тамриз не могла не признать.

«Когда город падет, надо взять домой нескольких мужей строительства. Их мастерство славно послужит империи», — подумала девушка.