– Это пройдет. Чему там болеть? Знаешь, есть такой анекдот. Пассажирский самолет разбивается вблизи аэродрома, земля вокруг дымится, горит. Спасатели примчались и из-под обломков достают только одного живого человека. Генерала, замполита! Он стряхивает с мундира пыль и пепел, а врачи спрашивают: «Пассажир, что у вас, какие ранения?» Он в ответ: «Никаких царапин нет, цел и невредим». – «А голова не болит, товарищ генерал?» Генерал, постучав кулаком себе по лбу: «А чего ей болеть, там же только кость?!» Так и у тебя, комиссар! Голова поболит и пройдет, там ведь просто кость!

– Любите вы, Василий Иванович, над политработниками издеваться! – обиделся я. – К тому же я не генерал. Лобная кость у меня пока тонкая.

– Да нет, это не только тебя касается, а всех нас. Согласен. Моя лобовая броня толще твоей, и намного. Я уже подполковник!

Три миномета били очередями по населенному пункту, расчищая дорогу пехоте. Хорошая штука этот «Василек»! Кассету из мин выплевывает за несколько секунд, знай себе их меняй – перезаряжай. (Главное – по своим не лупануть.) Разрывы кучно ложились вблизи дороги, скашивая и вырубая виноградники. Земля и зелень поднимались в воздух, а там перемешивались и осыпались, стелясь ровным серым ковром.

Духи предпочли уклоняться от открытого боя. Возможно, что по разработанному плану они собрались в один мощный кулак и оказывали сопротивление лишь в первый день.

Рота вошла в зеленку двумя колоннами, выставила посты. Мимо нас, проревев моторами бронемашин, ушли к далекой заставе разведрота и танкисты. За ними поехали грузовики с продуктами, боеприпасами, а также молодыми солдатами. Эти юнцы отправились менять увольняемых в запас дембелей. Бедным парням предстояло просидеть два года безвылазно в зеленом аду, в окружении врагов. Если, конечно, не ранят или не подхватят какую-нибудь гнусную инфекцию. Госпиталь – единственное разнообразие в армейской жизни. А так, впереди два года «строгого режима». Бедолаги…

* * *

Меня разбудил громкий крик осла и солдатский смех.

– Товарищ старший лейтенант, все нормально, не беспокойтесь, – стал успокаивать меня сержант.

– Абдуллаев! Чего несчастный осел орет? Как будто вы его кастрируете! – ругался я на солдата.

Сегодня наконец перестала болеть голова. Это хорошо! Измученное тело понемногу воскресало к жизни. Я думал, что еще раннее утро, а оказалось, что время приближалось к полудню, но почему-то никто меня разбудить не удосужился.

– Абдуллаев, почему не подняли к завтраку? – продолжил я распекать сержанта.

– Не разбудили, потому что взводный не велел. Сказал, что вы устали после боя и голова болит. А ишак дурацкий сам не знает, чего орет. Нецивилизованный. Дикая скотина. Фотоаппарата никогда, наверное, не видел. Мы на нем фотографируемся, а он верещит, сволочь безмозглая.

– Не дергайте животное за хвост, он и успокоится. Хлеб есть? – спросил я.

– Есть.

– Неси буханку или сухарей. Он у нас как миленький позировать начнет. И майора Верескова позовите.

Освободив хвост, ишак замолчал, а спустя пять минут окончательно успокоился. Животное принялось пережевывать кусок черствого ржаного хлеба и хрустеть заплесневевшими сухарями.

– Никифор, чего звал? – спросил подошедший Владимир Васильевич.

– Предлагаю сделать фото на память о Востоке. Экзотика! Верхом на осле! – предложил я.

– С удовольствием! А то снимки только на фоне развалин. Мои доченьки просили прислать фотографию с верблюдом. Но и осел подойдет. Достаточно, в принципе, и его.

Животное мучили до тех пор, пока пленка не закончилась. Вечером его подарили, вернее, обменяли у «царандоевца» на консервы. На кой черт он нам сдался? Кормить проглота прожорливого и крикливого надо…

Зампотех впал в сильную меланхолию. Играл на гитаре, негромко пел и что-то записывал в тетрадочку, при этом шевеля губами. Много думал, тяжело вздыхал, разговаривал сам с собой…

– Владимир Васильевич, что вы там пишите? Записки с фронта? Афганская проза?

– Ты будешь смеяться, Никифор, но я сочиняю стихи и, на мой взгляд, неплохие романсы.

– Что-что?

– Романсы. Да и сонеты порой получаются неплохо.

Проклятье! Этого только батальону не хватало! Пропала наша техника! Если зампотех сочиняет сонеты, романсами увлекается, то беда! Я заметил: коль технарь непьющий, трезвенник, значит, машины не любит и заниматься ими не будет. Тем более поэт. Пьяница – другое дело! Такой обычно стакан спирта залудит – и в двигатель. Ему в железках покопаться – хлебом не корми – в радость. Руки по локоть в масле, сам в мазуте, а машины исправны, обслужены, отремонтированы. Полный порядок! Пусть всегда пьян, но работает. А лирик – это не зампотех, это мука комбату. Любителя выпить с технарями-прапорщиками, старого зампотеха Ильичева, Подорожник еще не раз вспомнит добрым словом. Эх! Лирик-меланхолик. Глядишь, и за баллады возьмется… Не убили бы рассеянного!

Глава 7. Имитация вывода войск