Читаем Конвейер смерти полностью

– Эх, жизнь-судьба! И зачем я здесь? Взял из Германии добровольно поехал в Афган. Только потому, что перед ребятами неудобно. Я с немцами пиво пью, а многие мои друзья воюют. Вот и выбрал этот солнцепек. А тут стрельба, убийства, пытки. А еще пыль, мошки, мухи, скорпионы. Черт бы их побрал, насекомых!

– Серж, мне кажется, ты случайный человек в армии! – усмехнулся я. – Не твое это дело – военная служба.

– Угадал. Если в Афгане карьера не сдвинется с мертвой точки, уйду из армии. К черту! Война, Никифор, – единственный шанс служебного роста при отсутствии блата и протекции.

– Я тоже приехал, чтоб никто не попрекал, будто я в тылу отсиживался. На войне служебного роста не будет, уйду на гражданку. Связей у меня нет, да и не службист я.

– Никифор, не переживай, все будет у нас хорошо. Вон, посмотри, Жонкин, как будто и не гнусный мужик, а стал заместителем начальника политотдела. Случаются еще исключения из правил.

Теперь, год спустя Жонкин нелепо погиб…

* * *

Вместо рейда в зеленку около Мирбачакота я оказался на совещании политработников в дивизии. Впервые батальон воюет, а я сижу в штабе и протираю штаны на стуле. Вначале было выступление инструктора спецпропаганды, затем Балалаечник учил учету и списанию телевизоров и радиоприемников. Далее прибыл Севостьянов и накинулся на нас с упреками. Досталось трем майорам и капитану. Затем начальник политотдела стал задавать каверзные вопросы о происшествиях, преступлениях, неуставных взаимоотношениях, потерях.

Один из майоров в конце доклада на вопрос Севостьянова о перестройке сообщил: в дивизионе перестроилось десять офицеров, что составляет пятьдесят процентов.

– А у вас сколько перестроилось, товарищ майор? – ласково обратился Аркадий Михайлович к сидящему впереди крупному майору-танкисту.

– Из восемнадцати офицеров – двенадцать! – бодро доложил тот.

– Хорошо, хорошо… – нахмурился полковник и ткнул пальцем в меня: – Что скажете, товарищ старший лейтенант? Перестроились?

Я растерялся от неожиданности: глупость-то какая! ЦК КПСС объявил о перестройке, и за полгода мы должны проделать сами не знаем что. Даже высокое руководство не может объяснить, что конкретно мы должны сделать. Перестройка, и все.

– В первом батальоне работа по перестройке стиля руководства началась. Но перестроившихся нет, и я не готов пока что перестроиться. Мы из боевых на боевые. Нам не до этого. Как раньше пили, так, конечно, уже никто не пьет, но если кто-то из товарищей погиб или награду, звание обмыть надо – случается. Я сам орден и звание согласно воинской традиции обмывал. Неуставные взаимоотношения встречаются реже, но не искоренены. Есть проблемы в межнациональных вопросах. Проблемы с оформлением наградных, штабы пачками их обратно возвращают…

Я не успел закончить свой рассказ о том, что накипело, как полковник подскочил ко мне. Вместо ожидаемого с холодком в груди разноса «шеф» обнял меня и воскликнул:

– Люблю я этого парня! За искренность, смелость! Ну не в бровь, а в глаз сказал! Некогда перестраиваться! Я и сам, честно скажу, еще не до конца перестроил стиль работы, а вы уже трещите о процентах! Халтурщики! Стыдно, товарищи политработники! Берите пример с молодежи! Они – наше будущее, наша смена! – сказав это, полковник Севостьянов троекратно облобызал меня и, похлопав по спине, уселся, широко улыбаясь, в центре зала.

Сзади кто-то негромко произнес:

– Конечно, хорошо ему говорить об отсутствии перестройки! Только назначили на батальон, к Герою представили… Все как с гуся вода. А тут полгода до замены и пять лет в должности замполита батальона.

Я растерянно сидел и молчал. Не такой реакции ожидал я от руководства. Думал, что будет скандал. Я живо представлял себе, как разгневанный полковник возмущенно кричит, брызгает слюной, топает ногами в ответ на мое выступление. Но такого результата…

С хорошим настроением я ехал в полк после двухдневных сборов. Наш БТР, на котором политработники возвращались в Кабул, догнал на въезде в город полковую колонну. Хорошо, что рейд не затянулся.

В полку меня ждало трагическое известие. Погиб Витька Свекольников.

– Вовка! О чем ты говоришь? Как так разбился и упал в кяриз? Ты что, с ума сошел? Как Витька оказался в колодце? – орал я на Сбитнева, схватив его за хэбэ и тряся из стороны в сторону.

– Никифор, отстань! Я виноват! Не уберегли! Глупо получилось, у самого в голове не укладывается, – растерянно оправдывался Сбитнев.

– Товарищ старший лейтенант! Докладывайте по порядку и внятно! – нахмурился комбат. Он еще вчера узнал о гибели солдата, но управление батальона находилось далеко от первой роты, и понять, что случилось на самом деле, ему было трудно.

– Товарищ подполковник! Солдаты увидели прячущегося духа, бросили гранату в кяриз. Смотрим: автомат валяется, и ноги из бокового хода торчат. Решили достать оружие. Кинули дымовуху на всякий случай, чтоб отогнать от тела, если появится рядом кто-то из бородатых. Свекольников – самый худенький – вызвался достать ствол. Стал спускаться по парашютным стропам, сорвался и упал. Разбился. Вытащили, а он уже мертв.