Ему было 16 лет, он оказался самым младшим на курсе, очень скромный, порядочный парень, в силу своего прекрасного домашнего воспитания и спокойного характера, отзывчивый, трудолюбивый. Он был всегда и во всем образцово-показательный курсант, всегда подтянутый, опрятный, хорошо учился, никогда не включал заднюю, когда нужно было драться. Практически сразу мы вместе отобрались в сборную института по легкой атлетике, тренировались и выступали на соревнованиях. Если я мог выбрать, с кем из взвода идти в наряд, я всегда звал его. Он был из тех, с кем «можно идти в разведку». Когда за неделю до выпуска он разбился на машине, возвращаясь рано утром из увольнения, я, как и многие, кто его хорошо знал, с горечью и обидой смотрел, как закапывают его гроб. Я не мог поверить, что так бывает, что хороший человек, не успевший ничего в этой жизни, без причины исчез. Гораздо позже, когда «привык» хоронить близких и знакомых, я постепенно осознал, что нет никакой справедливости и Божий промысел – душевная сказка для успокоения обреченных и страдающих. Женька не был другом, он был близким, таким, как почти все мои одновзводники, с которыми я пережил два самых главных года своей жизни.

КМБ

Август 98-го выдался жарким. Открытые окна в помещениях казармы не спасали, выданная нам на время КМБ поношенная форменная одежда, «снятая с мертвого дембеля», больше походила на брезентовую от пота и проступившей соли робу непонятного пепельно-серого цвета, ранняя утренняя прохлада и вечно ледяная вода в коллективном умывальнике были единственными источниками свежести. Вообще, эти две недели так называемого курса молодого бойца представляли собой комплекс изощренных издевательств, лишенных здравого смысла и совершенно не связанных с будущей учебой и тем более профессией сотрудника правоохранительных органов. Единственная цель КМБ – сломить волю вчерашних школьников, перемешать их в серую податливую массу и вылепить из нее то, что захочется командному составу, играя на самых простых и жизненно важных инстинктах, человеческих слабостях и эмоциях. Убрать из человека личность, сразу, быстро и желательно безвозвратно.

Всех поступивших разделили на три взвода по направлениям подготовки: участковые, опера, следаки. Общая численность курса составляла порядка восьмидесяти человек, в третий следственный взвод поместили два отделения девушек и девять парней. Девушки находились в казарме только на КМБ и еще один раз в период обучения их «закрывали» на казарму в качестве наказания за какой-то залет, но их нахождение в расположении привело к ночному штурму кубриков, и руководство приняло решение отказаться от идеи нашего совместного проживания. Девушки убывали после учебы вечером домой и возвращались к утреннему построению.

«Кууууурс, подъеооооом!» – эти два слова, как набат, раскатисто звучали в ушах каждое утро и зачастую ночью во время тревоги. Каждый дневальный кричал по-своему, это был не просто крик, а его ритуал, его бенефис, его клич – особенная интонация, особенное эхо, отзывавшееся в самом сердце даже глубоко спящего курсанта, отражалось от оконных стекол мерзким дребезжанием. Второй дневальный свободной смены энергично прохаживался вдоль свежевымытой взлетки, распахивал двери всех кубриков настежь, впуская внутрь утренний воздух и дублируя команду подъем. «Построение на плацу через… пять минуууууут! Фоооорма одежды номер двааааа!» А затем движения, отработанные до автоматизма, – одеяло от себя на спинку кровати, ноги вниз, форма слева на табурете, обулся и ты уже идешь, еще толком ничего не видишь, но уже идешь, потому что в ушах – «Построение на плацу через… три минуты!». Три минуты – это много, ты знаешь, что есть минута на туалет, минута на два пролета лестницы и крыльцо, и минута на поиск своего места в строю. Три минуты – много, я осознал это в полной мере за две недели КМБ. Три минуты сна – бесконечно много, три минуты с сигаретой в курилке бесценны. Но только не для выпускника школы, который еще месяц назад не имел привычки носить часы.

«Становиииииись!»

«Равняяяяяйся!»

«Смиррррно!»

Каждое утро про себя я повторял одно и то же раз за разом: «Боже, если ты есть, дай мне сил все это выдержать! Просто нужно потерпеть, немного потерпеть! Немного…» А на самом деле много, очень много. Я вот думаю, что нас заставляло это все переносить? Кроме как врожденным долготерпением не могу себе это поведение объяснить. Все-таки есть такая черта в русском человеке – терпеливость, дремучая, как непроходимый лес, твердолобая терпеливость. Хорошая черта или нет, сложно сказать, но тогда мне это помогло, а еще помогала мысль о том, что кому-то сейчас еще хуже, тому, кто не поступил в институт, а пошел служить срочную в армию или, того хлеще, на Северный флот, стеречь арктические рубежи нашей необъятной.

Постель