Из первой десятки выделялся один парень – невысокого роста, коренастый, смуглый, с короткой армейской стрижкой, в потертой, но ухоженной, песчаного цвета стройбатовской спецовке и берцах. Он чувствовал себя в окружающей обстановке вполне комфортно. Олегу было 22, тогда как нам по 17—18 лет. Он отслужил срочную, имел воинское звание ефрейтора и поступил сюда осознанно, чтобы отучиться и продолжить службу в милиции на офицерской должности. Олег с отличием окончил среднюю школу, и это позволило ему стать одним из нас – досрочно поступивших. Учитывая его опыт военной службы, размещавший нас в казарме старшина Смирных делегировал Олегу полномочия командира и больше не вмешивался в наш распорядок дня до начала КМБ, предпочитая делать вид, что занимается подготовкой казармы для приема первокурсников, покуривая и выпивая у себя в каптерке.

Олег передал нам распоряжение старшины – все было до безобразия просто: в течение недели мы должны были грузить и переносить носилками строительный мусор от новой столовой до контейнера. Никто, кроме Олега, не понимал, как это вообще соотносится с нашим обучением в институте. Но стадное чувство и вселенская покорность советских детей сделали свое дело – мы пошли делать то, чему будет посвящена большая часть времени нашего нахождения в должности курсантов, а именно хозработы. Мы убивали самое драгоценное, что есть у человека, – время, из которого складывается жизнь. Сейчас я с ужасом думаю о том, что это было преступлением против себя и своей человеческой сущности, добровольным рабством.

К слову сказать, столовая, которую безуспешно строили мы и наши предшественники, так и осталась для начальства прекрасной мечтой, а для нас она оказалась каждодневной пыткой и, в редких случаях, убежищем, где можно было спрятаться от безумных идей Пэйна или просто немного поспать. Своей столовой у нас не было, как не было и своего спортзала, и своего тира, и прочих обязательных атрибутов нормального учебного заведения такого профиля, поэтому пользовались мы инфраструктурой ближайших организаций и предприятий.

Итак, мы начали трудиться на благо института, таская бесконечные носилки с мусором. Комичности ситуации добавляло то обстоятельство, что мимо нас, вдоль столовой проходили для сдачи оставшихся экзаменов те, у кого не было медали за окончание средней школы. Они шли в аккуратной чистой одежде, в отглаженных брючках и рубашках и смотрели на нас с завистью! Парадоксально, но они, еще свободные от дебильных обязательств люди, искренне завидовали нам, уже поступившим в институт, чумазым разнорабочим.

В составе первых десяти были только медалисты, большая часть из которых не заслуживает особенного внимания, кроме Андрюши Мороза, Головы и Женьки. Каждый из них оставил в моей памяти уникальный след, образ каждого до сих пор перед глазами, и время от времени я узнаю их в тех людях, с которыми встречаюсь в своей совершенно другой, взрослой жизни.

Мороз

Андрей приехал из районного центра, из далекого поселка, но обладал широким кругозором, при этом не боялся тяжелой работы и в целом был неплохим компанейским парнем всего лишь с тремя недостатками: он был жаден, зубрил все, что нужно и совсем не нужно, перед учебными занятиями и страдал мукофагией. Точнее, он-то как раз не страдал, а страдали мы – свидетели проявления его ужасной привычки.

Голова

Я не помню, чтобы кто-то называл его по имени, всегда только Голова – среднего роста, квадратный, с широкой шеей и плечами, неповоротливый мужик двадцати двух лет. Не парень, не юноша, не молодой человек, а мужик, такой, знаете, в тельнике, фуфайке и ушанке с развалившимися по сторонам ушами. Как он поступил, никто не знает, также загадкой осталась сказочная история получения им школьной медали за отличие в учебе. Он довольно быстро освоил роль нашего старшего товарища и практически сразу был назначен командиром одного из отделений.

Женька