Последние слова гостя неприятно подействовали на Греховодова. Пожимая прощально его руку, ему хотелось сказать что-то такое, что показало бы этому незнакомому человеку всю значительность, всю весомость Ильи Даниловича. Чтобы посетитель понял, что Илья Данилович может быть в некотором роде как бы духовным меценатом этого предпринятого деловыми людьми изучения. К чему эта фраза: «Остальные вы не замедлите заработать»? И почему одна тысяча? Ведь Илья Данилович просил пять! Он хотел все это сказать как-нибудь тонко, умно, чтобы поставить китайца на надлежащее место, но лицо китайца не располагало к излияниям.

Калитка хлопнула. Гость зашагал по мосткам тротуара.

Греховодов пересчитывал и прятал червонцы. Хранителем их он избрал нижний бельевой ящик шкафа...

ДЕЛА БЫТОВЫЕ И ОКОЛОБЫТОВЫЕ

Секретарь завкома Гущин работал в маленькой комнате. Здесь всегда было тесно и накурено. Чистый воздух не проникал даже через раскрытое окно. Из окна под сопкой виднелся легкий длинный барак столовой с двумя квадратными утолщениями в начале и конце: читальней и механической кухней. Открытие столовой задерживалось из-за недостатка механического оборудования, а поставить в кухне по-старинке плиту, вмазать котлы и готовить обеды таким же образом, как готовили тысячу лет назад, Гущин не соглашался.

— Если узнают, что мы обошлись и столовая работает, то перенарядят всю технику какому-нибудь другому предприятию, — говорил он.

В маленькую комнату приходили по всяким делам: личным, общественным и производственным, и Гущин, худой рукой ероша черные волосы, выслушивал каждого.

Сейчас в комнате необычно пустынно и свежо: дверь на запоре, окно настежь. Гущин составляет квартальный план, а для этой работы он требует полной тишины. В узком пространстве между столом и окном обретается всего один Краснов, с которым секретарь от времени до времени советуется. В обеденный перерыв заходили в завком две работницы — Гомонова и Матюшина. Они рассказали о своей затее. Конечно, сомнительно, чтобы женщины вдруг, как перелетные птицы с озер, поднялись со своих дворов и прилетели на завод к пилам, клепкам и обручам.

— Как ты думаешь, Краснов, — говорит Гущин, — ведь не полетят. Прежде всего будет на крыльях лежать тяжесть привычки... Привыкли к дому, хозяйству... А тут, на тебе: гражданки, пожалуйте на завод! — «А как будет с домом и кто будет с детьми?» — спросят гражданки и совершенно правильно спросят.

— Товарищ Гущин, — говорит Краснов, — они, конечно, спросят, но если ты подготовишь ответ, то ты победишь. Ты скажешь: — Гражданки, во-первых, столовая: завтраки, обеды, ужины! Во-вторых, механическая кухня, гигиена. Всё под наблюдением врача. Вкусно, питательно, дешево. Вам и во сне не снилось так едать! Что ж ты думаешь, женщины закричат: нет, мы хотим бежать на базары, хотим резать, чистить, мыть, выносить помои! Никто не скажет, уверяю тебя. Женщина истомилась возле своей первобытной плиты: сажа, дым, копоть, дьявольская усталость!

— Да, вот, конечно, механическая кухня, — соглашается Гущин и пишет что-то на листочке бисерным почерком.

Он пишет десять минут, а Краснов, специально пришедший сюда, чтобы довести до благополучного завершения идею мобилизации, сидит в углу на деревянном диванчике. Он трепещет от желания высказать по этому поводу все свои мысли и чувства, но сдерживается, потому что Гущин человек осторожный, и в те моменты, когда он принимает ответственное решение, требует от себя и своих собеседников полного хладнокровия.

— Важно начинание, инициатива, я с тобой в этом согласен, — говорит Гущин и в графу плана, где под двадцать восьмым мая значится день смычки русских и китайских бригад, тончайше для себя приписывает: «Рабочие на прогулку поедут с женами, и здесь, где-нибудь на поляне, перед состязаниями поговорить по душам».

— Вот ты, товарищ Гущин, говоришь, что женщины спросят тебя: а как же дети? Мы можем устроить у себя не только детский сад, но и детский сад с интернатом, чтобы дети могли оставаться на ночь. Представь себе чистое белое здание, белые, выкрашенные масляной краской, кроватки, столовые, понимаешь ли, где все сияет... Маленькие столики, маленькие стульчики, картины по стенам, опытные педагоги... Неужели ты думаешь, что хоть одна мать откажется от такого счастья для своего ребенка и скажет: нет, пусть мое дитё сидит возле меня, хотя я ничему научить его не могу, кроме как: «Петька, не лазь. Петька, я тебе сколько раз говорила: не трогай этого!» — пусть сидит возле меня грязный, неученый, лазает по заборам и чужим огородам! Конечно, каждая мать скажет: «С удовольствием, товарищ Гущин, раз ты все там обеспечил, запиши и моего».

— Именно — «запиши и моего», — кивает головой Гущин. Мысль об этом благоустроенном детском саде самым настоящим образом волнует его. Он уже видит в своем воображении чистое белое здание и сотни ребят, играющих, кушающих, отдыхающих и приобретающих полезные навыки. Но чтобы не потерять нужного для продуманного решения хладнокровия, он говорит сдержанно, и прозаически: