Читаем Концессия полностью

Вещи были организованы в стройную систему, все имело свое место и над всем властвовал, всем повелевал Илья Данилович Греховодов.

В свою комнату Илья Данилович пускал только тех, кому доверял, кого хотел поразить богатством и своеобразием своей натуры. На окнах висели японские камышевые панно. В любой момент с веселым сухим шорохом они скатывались к подоконнику и окончательно отгораживали внешний мир.

Мальчиком Илья Данилович был самым обыкновенным. В гимназии учился посредственно, ко всем предметам сохраняя непобедимое равнодушие. Как все мальчики, не водился с девочками и ничем, что их касалось, не интересовался.

Так продолжалось до пятнадцати лет. В пятнадцать лет Илья Данилович с жадным любопытством смотрел на статуэтки, изображающие голых женщин. Иллюстрации в книгах, вводящие его в этот вновь открытый им мир, были предметом его постоянных поисков.

В кабинете его отца, доверенного фирмы «И. Я. Чурин и К°», весьма скромно украшенном, в углу на этажерке стояла статуэтка Психеи.

Однажды Илье Даниловичу пришло в голову взглянуть на нее из противоположного угла... в бинокль. У него захватило дух, он увидел перед собой настоящую нагую девушку.

В шестнадцать лет Илья Данилович почувствовал, что ему нужны встречи, объятия и поцелуи. Но у него уже в те годы желтело и опухало лицо, глаза косили, а над лбом поднимался уродливый вихор. Юноша жестоко страдал от безобразия, часами простаивал перед зеркалом и, не доверяя стеклу, постоянно в различных позах запечатлевал себя на фотографиях.

Но и пленка не оставляла сомнения в том, что ни одна женщина не обовьет со страстью руками его шею.

«Еще при рождении я был обворован природой, — думал Илья Данилович. — От меня отняли самую сокровенную сладость жизни».

Другой на месте Ильи Даниловича впал бы в пессимизм или тайный разврат.

Но Илья Данилович не покорился. Он принялся изучать биографии замечательных людей. Он пересмотрел портреты писателей, ученых, изобретателей и создал теорию о том, что природа не допускает расточительности: каждого облекает она только частицей настоящей красоты. Кому приносит красоту лица, кого наделяет могучим мозгом и своеобразием духа.

Себя Греховодов отнес к последней категории. Он начал читать литературу, философию и изучать искусство.

Философствуя, приучил себя презирать славу, успех и мнение общества.

Революция застала Илью Даниловича на скромном посту таможенного чиновника Владивостокского порта, и он отнесся к ней так, как и должен был отнестись комнатный философ.

Тихо и незаметно он пережил революцию и интервенцию. За это время у бегущих за границу людей скупил за бесценок массу вещей. Многие замечательные произведения китайского искусства, вывезенные из Китая в боксерское восстание, попали в его руки.

Юность и зрелость человека — соседние страны. Иногда ничто их не разделяет, кроме воображаемой черты, но иногда между ними — высокий хребет, и перевал из одной в другую богат опасностями и потрясениями. И часто за перевалом — совершенно другая страна. Она может быть пышна и богата или, наоборот, бесплодна и безнадежна.

Эту новизну перехода испытал Илья Данилович.

Прежде всего он почувствовал, что ему надоело наслаждаться своей духовной исключительностью: вопреки ожиданиям, она ни в чем не проявилась. Дольше он не мог сторониться и созерцать. В стране зрелости он захотел жить.

Он захотел жить и быть счастливым. Конечно, никакого счастья он не видел в том, в чем видели его люди, сотворившие революцию. Он хотел своего собственного, греховодовского счастья.

Но как взять его в СССР? Как взять в СССР греховодовское счастье?

Греховодов ответил: в СССР его взять нельзя, но в СССР можно взять деньги.

В тиши, с блестящими глазами, с вздымающимся, точно заряженным электричеством, непобедимым рогом, философ строил планы завоевания счастья.

Для счастья нужно золото.

Но как добыть золото в теперешней России?

Украсть!.. и... бежать за границу!

Идти в тайгу приискателем? Трудно, фантастично и для Греховодова неосуществимо.

Золото нужно взять иначе.

Путь к нему — через доверие.

Доверие, власть, хозяйственные миллионы, настоящие, золотые. Он, Греховодов, директор треста, командирован за границу сделать заказы. Он дает телеграмму: срочно переведите три миллиона... и прости, прощай, советский рай!

Глаза его блестели, грудь расширялась. Игра стоила свеч.

«Я осуществлю. О-су-щест-влю, — шептал счетовод сквозь зубы. — Но осторожность! Но упорство! Сто раз назад, тысячу раз в сторону, тысячу тысяч на месте! Но победить! Жизнь уходит, второй раз меня не пригласят на землю».

Раньше он был равнодушен к службе и тем более к общественным обязанностям. Все это отнимало время от сосредоточенности, уединения, философствования.