Читаем Константин Леонтьев полностью

К. Леонтьев пророчески чувствовал, что надвигается мировая социальная революция. В этом он резко отличается от славянофилов, у которых не было никаких катастрофических предчувствий. Он с большой остротой сознавал, что старый мир, в котором было много красоты, величия, святости и гениальности, разрушается. И этот процесс разрушения представлялся ему неотвратимым. В Европе не может уже быть остановлен процесс упростительного смешения. Вся надежда была на Россию и на Восток. Под конец и эту надежду он потерял. "Когда-нибудь погибнуть нужно; от гибели и разрушения не уйдет никакой земной общественный организм, ни государственный, ни культурный, ни религиозный". К. Н. любил "роковое", и в действии "роковых сил" он видел больше эстетики, чем в сознательных человеческих действиях. "Свершение исторических судеб зависит гораздо более от {чего-то} высшего и неуловимого, чем от человеческих, сознательных действий". Он не чувствовал эстетики человеческой свободы. Он отрицал действие свободного человеческого духа в истории. В этом он был близок к школе де Местра и Бональда. Но "роковые силы" против него. В мире не удается "все церковное, все самодержавное, все аристократическое, все, охраняющее прежнее своеобразие и прежнюю богатую духом разновидность". "{Все идут к одному}, к какому-то среднеевропейскому типу общества и к господству какого-то среднего человека. И будут так идти, пока не сольются все в одну всеевропейскую республиканскую федерацию". Революция есть "всемирная ассимиляция", и она идет. В будущность монархического начала для Европы XX века может верить лишь тот, "кто не умеет читать живую книгу истории". К. Н. предвидел, что либерализм неизбежно должен привести к социализму, и с гениальной прозорливостью определил характер грядущего царства. "Тот слишком {подвижный} строй, который придал всему человечеству эгалитарный и эмансипационный прогресс XIX века, очень непрочен и, несмотря на все временные и благотворные усилия консервативной реакции, должен привести или ко всеобщей катастрофе, {или к медленному, но глубокому перерождению человеческих обществ на совершенно новых и вовсе уже не либеральных, а, напротив того, крайне стеснительных и принудительных началах. Быть может, явится рабство в новой форме, вероятно, в виде жесточайшего подчинения лиц мелким и крупным общинам, а общин - государству}..." О будущих социальных формах он говорит: "{Либеральны они не будут}... Уж, во всяком случае, эта новая культура будет очень тяжела для многих, и замесят её люди столь близкого уже XX века никак не на сахаре и розовой воде равномерной свободы и гуманности, а на чем-то ином, даже страшном для непривычных". К. Н. понял раньше и лучше других, что гуманизм в социализме переродится в антигуманизм. Поэтому социализм он предпочитает либерализму и демократии. В социализме болезнь доходит до своего конца и может перейти в свою противоположность, может начаться возрождение. К либерализму К. Н. был особенно несправедливым. Социализм же, по его мнению, "служит бессознательную службу реакционной организации будущего". "Как вы думаете, господа либералы, {вам} они, что ли, поставят памятник? Нет! Социалисты везде ваш умеренный либерализм презирают... И как бы ни враждовали эти люди против {настоящих охранителей} или против форм и приемов охранения, им неблагоприятных, {но все существенные стороны охранительных учений им самим понадобятся}. Им нужен будет {страх}, нужна будет {дисциплина}. Им понадобятся {предания покорности, привычка к повиновению;} народы, удачно экономическую жизнь свою пересоздавшие, {но ничем на земле всё-таки не удовлетворимые}, воспылают тогда новым жаром {к мистическим учениям}".В словах этих есть настоящее пророчество. Для России оно сбылось. К. Н. понял всю пустоту и ничтожество чувствительного гуманизма. "Социализм теперь, видимо, неотвратим, по крайней мере, {для некоторой части человечества}. Но, не говоря уже о том, сколько страданий и обид его воцарение может причинить побежденным, сами победители, как бы прочно и хорошо ни устроились, очень скоро поймут, что им далеко до благоденствия и покоя. {И это как дважды два четыре} вот почему: эти будущие победители устроятся {или свободнее}, либеральнее нас, {или, напротив того}, законы и порядки их будут несравненно стеснительнее наших, строже, принудительнее, даже {страшнее}. В последнем случае жизнь этих {новых людей} должна быть гораздо тяжелее, болезненнее жизни хороших, добросовестных монахов в строгих монастырях". К. Леонтьев глубоко проникал во внутреннюю диалектику общественного процесса. Он - великий разоблачитель всех иллюзий. "Нет, нет, вывести насилие из исторической жизни - это то же, что претендовать выбросить один из основных цветов радуги жизни космической. Этот цвет, эта великая категория жизни, придет в новой и сильнейшей форме. {Чума} почти исчезнет, чтобы дать место холере".