Доехали до Золочева. Городок — как большое село, сплошь хаты под соломенными крышами. Полдня шли на запад. Прошли село, долго тянувшееся вдоль пыльной дороги. Двери многих хат крест-накрест забиты досками. Ни души, ни собаки, ни кошки. Не слышно птиц. Бурьян во дворах и вдоль плетней. Солнцепек, но кто-то из идущих впереди снял головной убор, а за ним сняли почти все. Смолкли разговоры. Слышны наши шаги, и больше никаких звуков. Пройдя село, долго на него оглядывались и долго молчали.

По ночам на горизонте светилось зарево. Говорили, что это огни над Харьковом и что до Харькова пятьдесят километров. На еду затирка и затирка, иногда галушки. Несколько человек и я мучались запорами, но потом у меня все наладилось само собой. Однажды приехала машина, из нее вышли люди в белых халатах и среди них Вера Кунцевич. Я ей обрадовался, подбежал к ней, поздоровался. Это была бригада, объезжавшая работающих на селе и оказывающая при необходимости медицинскую помощь.

— Ты же не лечащий врач.

— А что делать? Включили в бригаду, отказаться нельзя. А ты напрасно обнаружил наше знакомство — я бы тебя освободила от работы.

— Ничего, я уже втянулся.

В тот же вечер бригада уехала.

Я все время на одной работе: подаю снопы на молотилку. Однажды хлынула кровь из горла и из носа. Перепугались, отправили меня домой, и дали в провожатые Птицоиду. С вокзала — ко мне, помылись под душем, Лиза поставила перед нами большую миску вареников со сливами, мы их все умяли и отправились погулять. Зашли к Птицоиде, он переоделся. В Университетском саду нам обоим стало плохо, и мы дружно, рядом «съездили в ригу».

На утро ничего не хочу слышать о поликлинике и отправляюсь в институт. Уже знакомая дама говорит, что еще никто не вернулся, и экзамены не начинались. Потом обращается к пожилому человеку:

— Не хотите принять экзамен? Вот, первая ласточка прилетела.

— Пожалуйста. Давайте ведомость.

— Принимайте экзамен, а я приготовлю ведомость.

— Ну, пошли, где-нибудь устроимся.

— А что вы будете у меня принимать?

— Математику. Никаких билетов не было. Отвечал все время у доски.

— Достаточно, вполне достаточно. Пятерка, твердая пятерка. Спрашиваю у дамы:

— А когда мне теперь прийти?

Наведывайтесь, если хотите. Но не торопитесь, раньше, чем через неделю, вряд ли. В поликлинике Повзнера не было, записался к другому врачу. Ни в легких, ни в горле ничего не нашли. Очевидно, — было раздражение от пыли. Математику пронесло, к другим экзаменам готовился. Какие экзамены сдавал – уже не помню. Когда сдал последний, зашел в канцелярию и спросил у дамы:

— Каковы мои шансы?

— А как вы сейчас сдали?

— На пять.

— Можете не сомневаться — будете приняты.

— А по анкетным сведениям?

С такими оценками примут, не сомневайтесь. Шел сентябрь, когда был вывешен список принятых в институт, и в этом списке я нашел свою фамилию. Мимо проходила дама из канцелярии, отозвала меня в сторону и сказала, чтобы я принес справку о материальном состоянии семьи и заявление на стипендию. Дома больше всех радовалась бабуся.

— Ти був ще немовля, а твiй дiд казав, що з тебе буде архiтектор.

— Та як вiн мiг знати?

— А було так. Пiдняв тебе догори, засмiявся i каже — архiтектором буде: он як зиркає на карнiзи та ще щось таке.

Бабуся и за столом повторила этот рассказ, и Сережа припомнил, что и в Ростове дед предрекал, что быть мне архитектором. Ксения Николаевна пожаловалась, что в Сулине я загромождаю двор кирпичами — строю город, а Петр Трифонович засмеялся и сказал: «А что я говорил? Будет архитектором. Хорошая специальность, при всех правительствах будет хорошо зарабатывать». Но в этом он, кажется, ошибся: что-то я не слышал, чтобы архитекторы сейчас хорошо зарабатывали.

— Да кто сейчас хорошо зарабатывает? — сказала Галя.

В середине октября слегла бабуся. Она ни на что не жаловалась, но сразу так ослабела, что не вставала, и я слышал, как папа сказал Гале:

— Как наш отец.

Приходил Повзнер, приходил Кучеров, потом они вместе смотрели бабусю, Кучеров задержался, а когда мы провожали его до калитки, сказал:

— Молитесь, если в Бога верите. Мы бессильны.

Я раньше всех приходил домой и по просьбе бабуси читал ей Евангелие. Других просьб у нее не было. Как-то войдя в дом, я услышал запах ладана и спросил у Лизы:

— Приходил священник?

— С дьяконом. Отслужили молебен. Мама исповедывалась и приобщилась. — Лиза обняла меня и тихонько поплакала. — Иди к бабусе, она тебя ждет.

Я взял Евангелие, сел рядом, но бабуся положила Евангелие на кровать, взяла мою руку и молча лежала с закрытыми глазами. А я почувствовал холодный ужас от того, что уходит человек, которого любишь, к которому привык и которого больше не будет. Утром бабуся не проснулась. А, может быть, и не спала.

Религиозные процессии уже были запрещены, панихиды отслужили дома и на могиле. Похоронили рядом с дедом.

26.