Читаем Конец буржуа полностью

Пьебеф ощутил в эту минуту тот коммерческий зуд, который был так знаком его предкам. Ему это было приятно. В нем сразу же заговорила предпринимательская ловкость его отца, который ухитрился построить свои дома на нерасчищенном кладбище. Да, если бы отец был жив, он, вне всякого сомнения, добрался бы до этой заманчивой мысли — увеличить в сто раз доход, искусно пожертвовав во имя этого человеческими жизнями, использовать смерть, как самое верное средство добиться экспроприации зданий. План, который не удалось осуществить отцу и который вместе с кончиною старика раньше времени обратился в прах, возрождался теперь усилиями его сына и представал во всей своей красоте и во всем своем былом величии. На земле, удобренной трупами, пропитанной болезнями, вспаханной нищетой, появились наконец обильные всходы, на ней вырастал самый драгоценный злак — миллионное состояние.

Пьебеф-младший подозвал своего брата, которого это предложение растрогало до слез. При мысли о предстоящей огромной наживе тот вдруг вспомнил отца:

— Что за удивительный человек наш папаша… И умница же он был!.. Он как будто все предусмотрел. Он и об этом думал.

Видя, что они уединились и оживленно беседуют, Акар своим профессиональным чутьем финансиста уловил запах добычи. Он подошел к ним.

— Гм! У вас тут какой-то заговор?

— Нет, так, одно маленькое дельце, — с удивительной непосредственностью объявил Рабаттю. — Просто им хотелось со мной кое о чем посоветоваться.

Взгляд, брошенный им украдкой, через плечо Пьебефа, успокоил Акара: он понял, что без него здесь дело не обойдется. Он расхохотался и, повернувшись на каблуках, проговорил:

— Ну что же, если я вам мешаю!..

Рабаттю и оба Пьебефа удалились в амбразуру окна, чтобы окончательно обо всем условиться. Но для большей надежности Рабаттю, не любивший никому верить на слово, потребовал составления договора, который и был написан на следующий день.

Молодая чета Провиньянов решила совершить традиционное свадебное путешествие по Италии. Вернувшись из него через месяц, они поселились в небольшом загородном доме. Между супругами уже начались какие-то нелады. Сириль приходила в раздражение от вечной нерешительности своего мужа. Все это было знаком каких-то более глубоких противоречий, которые назревали меж ними. Взбалмошной и своенравной Сириль было трудно ужиться с неустойчивой натурой этого вечно парившего в заоблачных сферах чудака, этого мечтателя и фантазера. Куда бы ни кидали ее быстрые смены настроения, эта молодая женщина всегда чего-то хотела, и хотела во что бы то ни стало.

Между тем капризы ее всякий раз натыкались на флегматичное равнодушие Леона. Он был не способен испытывать сильные желания, и в последний момент леность его обычно брала верх и он предоставлял жену всецело самой себе.

И на этот раз противоположность характеров ставила под угрозу непродуманный брак и взаимному равнодушию суждено было перейти во взаимное отчуждение. Порывистая, шумная, ветреная в поступках и в мыслях, полных задора, как и ее вздернутый маленький носик, эта женственнейшая из женщин была веего-навсего хорошенькой щебечущей птичкой, выпорхнувшей из-под крыла матери, которая тешила себя напрасной надеждой, что дочь ее, в свою очередь, совьет где-нибудь собственное гнездо.

Уже во время медового месяца Сириль не раз становилось не по себе от крайней нервозности ее молодого мужа, раньше времени отрекшегося от молодости и замкнувшегося в самом себе, от его беспричинной грусти, от того, что его нисколько не влекли приключения, которых она так искала, что его отпугивала та несколько богемная, веселая жизнь, которой она хотела вознаградить себя за всю скуку добродетельного родительского дома.

Когда она вернулась из свадебного путешествия, родители ее не узнали. Вместо совсем еще юной девушки они увидели пышно расцветшую, пикантную и бывалую молодую женщину, готовую кокетничать с кем угодно. Рети, у которого были свои взгляды на брак, высказал по поводу нее суждение, которое жизнь подтвердила: