Читаем Конагер полностью

- Никогда не видел ничего подобного, - признался он. - Стейплз искал неприятностей на свою голову, и Конагер обеспечил ему это удовольствие с избытком. Такой экзекуции еще на свете не бывало. Вы не представляете, в какую дубину превращаются сорок пять футов туго скрученной веревки. Я так скажу: Стейплз, возможно, найдет случай выстрелить в Конагера исподтишка, но он никогда не осмелится больше встретиться с ним лицом к лицу. Кайова такого не ожидал - рассчитывал на перестрелку, но летящий моток веревки сбил с него спесь. Он успел получить четыре или даже пять ударов, пока надумал что-то предпринять, но Конагер так и не дал ему собраться. Как сказали бы ученые мужи об этом проходимце, перед нами редкостный пример человека, излеченного от бретерства.

Облик тихого, мягкого человека, которого Эви запомнила, совсем не вязался с героем рассказа Мак-Клауда, и она сказала ему об этом. Тот пожал плечами:

- Миссис Тил, по-моему, Конагер здорово хлебнул в жизни. Он далеко не сразу стал таким. Сталь в него закладывалась годами. Он очень много повидал на своем веку, и ему просто нет резона разрешать какому-то хвастуну с большой дороги помыкать собой. - И тут он повторил слова, которые она уже слышала однажды: - Кон из тех, кого нельзя безнаказанно задевать, мисс Тил. Вам не приходилось слышать о Билли Бруке из Доджа? Билли, хорошего стрелка, назначили шерифом. За первые два-три месяца своей службы он стрелял в тринадцать человек... Не всех, конечно, убил, но имел с ними перестрелки. А потом скрестил рога со старым охотником на бизонов. Его звали Кирк Джордан. И Кирк не только продырявил ему шкуру, но и заставил-таки Билла убраться из города. Любой бретер, дорожащий своей репутацией, должен держаться подальше от людей типа Кирка Джордана или Кона Конагера. Они никому не прощают дури.

Прибытие дилижанса стало главным событием в жизни семьи Тилов. Его ждали. После его отъезда убирались, раскладывали по местам доставленные припасы. Дилижанс привозил новости, разговоры о политике, драках, индейцах, состоянии пастбищ.

Вечером Эви стояла у двери и глядела в степь, вдыхая запах горячей травы, принесенный ветром с далеких пастбищ, или смолистый аромат кедра с холмов.

Ей никогда не надоедало смотреть в бескрайнее, постоянно меняющееся небо и на безбрежное травяное море, наблюдать за шарами перекати-поля, несущимися по его простору. Иногда ей удавалось насчитать до шестидесяти шаров разом; они катились вдаль и останавливались, лишь когда утихал ветер, чтобы через секунду сорваться вновь и с новым порывом мчаться Бог весть куда.

Ждет ли их где-нибудь забор, на котором можно наконец повиснуть и отдохнуть? Или живая изгородь? Или лес? Или горная гряда? Или они катятся и катятся себе бесконечно, вокруг всего света?

Из окна, возле которого она готовила пищу и мыла посуду, ей была видна широкая равнина, и она постоянно наблюдала непрерывное изменение света над ней, движение теней облаков.

Как далеко простиралась равнина? Она не знала и никогда об этом не спрашивала, потому что не хотела переводить простор в количество миль. Для нее степь была бесконечна... как море.

- Я хочу больше читать, - сказал однажды вечером Лабан. - Мне надо учиться.

- Да, нам всем надо больше читать. - Она опустила шитье. - Я поговорю с мистером Мак-Клаудом. Может, он найдет для нас какие-нибудь книги, газеты и журналы. - Она снова принялась за шитье, хотя пальцы уже устали и глаза болели. - А до той поры, дружок, учись читать землю.

- Землю?

- Оглянись вокруг, Лабан, - сколько увлекательных историй! Изучай небо и деревья, следы животных и пути птиц. Ты узнаешь много такого, чего не почерпнешь ни в одной книге.

- Я вчера видела след змеи, - сообщила Руфь. - Возле источника.

- Будь осторожна, - отозвался Лабан. - Тут полно гадюк.

Наступила тишина. Где-то на холмах завыли койоты. И вдруг из загона донеслось ржание и топот встревоженных лошадей.

- Индейцы! - вскочил Лабан и бросился к дробовику.

Эви уронила шитье и, схватив лампу, побежала к двери. Подняв ее высоко над головой, она резко и широко распахнула дверь, встав на пороге.

По двору метались лошади, и среди них - великолепный дикий жеребец. Вытянув шею, он молотил копытами по изгороди загона.

Свет, упавший на спины лошадей, заставил его обернуться, и он резко зафыркал - с вызовом и с недоумением одновременно. Конь не выглядел красивым, но отличался крепким сложением и силой. Жеребец гневно закидывал голову, и его белые зубы блестели в свете лампы, грива была спутана и грязна. Забыв о загоне, он косил на свет огромный влажный глаз и свирепо бил копытом в жесткую землю. Вдруг, повернувшись, куснул ближайшую кобылу и увел свой табун прочь со двора.