У нас работал фотограф Пухов. Пухов фотографировал банки. Пятнадцать лет. Лаборатория у него находилась под лестницей. Когда у него болела собака – он пил. Пил неделю – переживал человек. Его хотели уволить. Эти молодые комсомольцы, купившие наш завод. Тогда мы вступились за него всем коллективом. Нельзя увольнять человека из—за больной собаки – это не по—человечески. Ему достали справку, что вместе с собакой болел он. Но они не успокоились.

Фраера. Они решили дать ему официальное служебное задание. Сфотографировать для плаката ко дню города символ Ярославля – медведя. «Где я им возьму медведя, если у меня дома собака живет? К нам и коты—то не ходят!» – кричал под лестницей Пухов. Тогда они послали его в цирк. Он принес им фотографии, где медведь смотрел из—за решетки и скалил зубы. Они сказали, что для символа города – это неправильно. Фраера. Они послали его в клетку. Больше Пухова никто не видел на заводе. Он уволился и умер вместе с собакой в один день. Но он не пошел в клетку. Он умер свободным человеком. И собака умерла свободной.

11

Мы ржали до полпервого ночи на могиле Пары и напились виски так, что чуть не уснули прямо здесь. Мы дали друг другу клятву никогда не ходить на работу ежедневно, каждое утро. Не работать на заводах, которые купили бывшие комсомольцы. Это вредно для психики. Брату было, в общем—то, легко давать все эти клятвы.

Я пытался объяснить ему, что все это неправильно. Абсолютно неправильно и неверно. Вот так вот жить. Вот так вот ничего не чувствовать. С нашими детьми все может быть по—другому, только нужно вырваться из круга «Три F», научиться сохранять память. Память родных, память близких по духу людей, любимых.

Но он мало что понимал. Он спал сидя, бормоча под нос: «Я не люблю детей, они пахнут». Это почти наверняка была фраза из какой—то плохой книжки. О, долбаная читающая нация! Лучше не читать вообще ничего, чем хавать все то дерьмо, которое вы храните в своих книжных шкафах…

Дети пахнут… Может, конечно, и пахнут… А чем, интересно, пахнут дети… Я тоже отрубился минут на двадцать. Проснулся от холода и озноба. Выбираться с кладбища сквозь крапиву и бурьян было ночью занятием отрезвляющим. Ведущую сквозь все это проклятие тропку и днем было не разглядеть.

Мы вышли исцарапанные с ног до головы и пошли купаться на пруд. Купаться в пруду ночью – это круто. Всегда, везде и во все времена. По всем деревенским понятиям и раскладам.

12

Нельзя сказать, что я сильно уважал чеченцев. Но где—то в глубине души одна их черта меня поражала и вызывала уважение. Вы видели работающих, спешащих к девяти часам на службу представителей этой нации? Я не видел. И у нас в деревне никто не видел. Даже бабка моя, уже столько лет прожив на свете, – не видела. Твердо уверенные в своем предназначении: трахать нашу российскую действительность и получать за это бабки, – они спокойно следовали удобным жизненным правилам. Гордые дети гор, спустившись кучками в города и образовав там свои диаспоры, они, однако, находили себе занятия. Так видели вы или нет рабочего чеченца? А бедного чеченца вы видели?

Я в глубине души наполовину был чеченцем. Я тоже не любил работать и готов был наброситься на окружающую меня действительность с ярко выраженными сексуальными намерениями. Однако, лишенный поддержки себе подобных, я топил свою агрессию в бесславных и бессмысленных перемещениях по Москве, а теперь и по менее денежным просторам.

Чего стоило только появление в гостях у дяди Коли пяти—шести киргизов, с ужасом воспринятое коренным населением. Хотя кроме грядок клубнички бабулькам терять было нечего, а две особи мужского пола на сорок домов, не покидавшие пределов своей огороженной худой изгородью территории, с ними практически не встречались.

Третьей мужской особью, хаотично пересекающейся с этим дружным коллективом немолодых строителей, был я.