Почему не идет Иржичех? Видел же, что к насильнику подтянулся друган. Потенциальный насильник и только. Хотя вряд ли он шел по улице в этом наряде. Они что, меня потом отпустят? С какой стати им меня отпускать? Опускать и отпускать… Так меня ж здесь шваркнут. Или это крутые парни, которые не боятся мести такой шушеры. Я огляделся по сторонам. «Хоть бы крутые, хоть бы крутые…» Да, хоть с этим повезло! Любовничек у меня нарисовался что надо! Видно, что мебель антикварная, в углу стоял какой—то клавесин, рядом со мной этажерка с вазой, которая вот—вот свалится на голову. Да! Хитрый Иржичех не зря толкал меня в сторону этой двери, здесь было где разгуляться его не вылезающей из театров банде. Мебели много, но квартирища такая, что все равно комната казалось пустынной и холодной. И чем—то напоминала мне средневековую пыточную.

Дверь открылась. Я притворился спящим.

– Спишь, чучелко? – прошепелявил голос. Гораздо тоньше и пра—а—ативней, чем у моего приятеля. Видимо, мой парень активист, а этот лодырь. Почему—то очень захотелось на него посмотреть.

«Нет, не сплю – душик принимаю, урод недорезанный», – подумал я. Зачем я им сдался в этом любовном треугольнике, для каких извращенных утех?

Как же им испортить вечеринку? Когда—нибудь же Иржичех, дубина, позвонит в дверь! Вопрос, на какой сцене Камасутры мы будем находиться в то время.

24

Брезгливое чувство, сковывающее сознание и мешающее действовать. В своем загаженном кинематографом подсознании я откопал отрывок какого—то фильма: в камере изнасиловали доброго очкарика, который тоже почему—то сидел в тюрьме. Зэк с человечинкой в сердце и мефистофелинкой в глазах, подравшись с насильниками, ломился к очкарику в дверь, чтобы успокоить и принести свои соболезнования, но было поздно: тот повесился. Сыграно все было по Станиславскому, натурально. Видимо, это и запало. Ибо все—таки герои Квентина – Брюс и толстогубый негр – все переносили довольно стоически, с философским подтекстом. Правда, это был скорее художественный эпатаж. В жизни даже таким неслабым парням пришлось бы понервничать.

Хорошо, что удалось выйти из ступора. Хорошо, что господа мне дали время из него выйти.

25

Квартира проректора по общим вопросам.

Пять месяцев до приезда Брата—Которого—Нет

Аккуратно раскачав антикварную стойку, я уронил вазу, смягчив падение коленями, приняв ее в свои футбольные объятия, словно голову Всемирно Известной Минет—чицы Клеопатры, доставшуюся раз в жизни и на несколько минут.

– Ну что ж, не получится с вазой – будем пинать по стеклу ногами…

Крепко сжал ее ступнями, почувствовав всю тяжесть драгоценного фарфора. Несколько раз аккуратно приподнял ее над полом, проверяя цепкость хватки и вес. Лег попрямее, сделав угол обстрела максимально выигрышным. Мышцы живота сдернуло холодком от нетерпеливости и волнения.

Я пытался сосредоточиться, вспоминая какой—нибудь блестящий футбольный маневр, продемонстрированный в самые важные минуты матча. Но по закону подлости ничего, кроме гола Ковтуна в свои ворота на последних минутах матча с Исландией, в голову не шло. Блестящий прыжок навстречу мячу, причем по направлению от ворот и срезку в девятку. Был еще, конечно, сэйв Филимонова на последних минутах матча с Украиной.

Никакой поддержки от любимого вида спорта в решающий момент. Надо было болеть за дублирующий состав «Манчестера».

– Ну что ж, автогол так автогол… Время, которое мы имеем, это девственность, которую мы оберегаем.

Напряжение, взмах – тяжела штука! – «го—о—о—л!», как говаривал великий русский комментатор с непьющей фамилией Синявский.

– Ну, вы меня понимаете, – как сказал бы гений современных репортажей с грибной фамилией. – Стоило игроку поднапрячься, и у него все получилось. Я в его возрасте и не такие штуки проделывал. Ну, вы понимаете, о чем я…

Услышав дикий звон, разломавший мою звенящую голову на две половины, как спелый арбуз, я прикрылся от этого шума локтями. Крупным осколком садануло по руке, и кровь залила лицо, ручьем стекая на глаза, рот, лоб…

Ворвавшийся меня избивать товарищ проректора сочетал град ударов (приходившийся в основном в нижнюю часть туловища, ибо пачкать в крови домашние тапочки друга ему не хотелось) с фрагментами чрезвычайной задумчивости и озабоченности. Он выглядывал с проректором в окно, не понимая, кто это сделал и каким образом. Если что—то кинули в окно, то – как разбилась ваза в районе подоконника, и если все—таки разбили стекло из комнаты, то…

…словом, сомнения их меня совсем не интересовали. Парням было явно не до секса, и это единственное, что меня радовало. Я находился в каком—то пограничном состоянии между жизнью и смертью – но это было моим привычным состоянием в последний год…

Я тихо шептал про себя: «Иржичех… Давай, сукин сын… Иржи, давай…»