Читаем Комплекс Ромео полностью

Но ответил я честно. Война должна вестись по правилам.

– Лично мне – не нужна. Никому не нужна.

– Так сбегайте и вы. Что мешает?

Под прицелом его взгляда я чувствовал себя как бандерлог рядом с питоном Каа.

– Что вам мешает? – повторил он свой вопрос.

В голосе послышались учительские интонации.

– Вы кем работаете, преподавателем?

– Я проректор. Проректор по общим вопросам. Медицинский институт.

Последнюю фразу он словно бы пропел, изображая какую—то песню, кажется, Жанны Агузаровой.

– У вас нет ответа, милый.

Он хлопнул мне на колено руку, проректорскую руку, и не думал ее убирать.

Вот уж позвольте. Что—что, а ответ у нас всегда есть. На любые вопросы.

Вспомнить бы, о чем речь. О сбегании с поля боя, где последний символизирует героическое терпение, которое необходимо, чтобы не убегать от любимой бабы. И, судя по высказываниям международного литературного террориста Бегбедера, терпение это настолько невыносимо, что и баба—то через три года уже не может быть любима в принципе.

Вот ведь хрень господня.

– Память.

Я ответил честно, как мог, ибо вопрос затрагивал сферу моих прямых интимных Ромео—интересов.

– Что, простите?

– Мне мешает память…

– Что, плохая память?

– Наоборот. Слишком хорошая.

Звучало немного похоронно.

Все вокруг чокались и вели примерно такие же философские беседы.

Никакого флирта. Никакого блядства. Отличное место. Почти как в «Цинике». Но только «почти».

А что ж я сделаю, если у меня на самом деле память хорошая. Наверное, так и должно быть у актеров. У них с памятью ничего нормального быть не может. Или все забывает быстро и искренне – это актер темпераментный, герой—любовник без претензий на авангардные роли. Бывает, как у меня, – долгая. Я – парень с претензиями.

Речь идет, как вы понимаете, о памяти особенной – чувственной, которая в то же время обычную не отрицает ни в коем случае, а, наоборот, дополняет глубиной и содержанием.

Вы не задумывались, чем актеры в институтах на первом курсе занимаются на уроках мастерства? Они ж не сразу Шекспира играют. Они вдевают невидимую нитку в невидимую иголку. Моют под невидимым напором струи руки горячей, а потом сразу холодной водой. Попробуйте, протяните руки. Горячая вода пошла. Вспоминаете ощущения? Нужно уметь их извлекать точно и быстро, а главное – настолько сильными они должны быть в памяти, чтобы и зритель заметил, что с вами что—то происходит. Это ПФД называется. Память физических действий. А начнете наигрывать эту горячую воду, изображать, показывать – вот это и ляжет в основу наигрыша и фальши на всю оставшуюся жизнь.

И будет не любовь на сцене, а пердячий пар. В истории театра ведь до маразма доходило: бывало, даже ножкой притоптывали. Люблю тебя так сильно, и ножкой топ по сцене – для разгона внутренней динамики.

Без него, без ПФД – никуда на сцене. Не будет малого круга внимания – будет КВН, а не театр. Правда, бытует мнение, что так скоро и случится.

Вот и я. Как только впервые вдел нитку в свою красавицу, так сразу и понял – запомню этот момент. Ох, запомню… Глаза эти, принявшие меня таким, какой я есть, со всеми заморочками, недостатками и достоинствами. Принявшие без всякой лжи, расчета, похоти и фальши. Так быстро, стремительно и глубоко, так, казалось, надолго, что уже думалось – навсегда. Это были глаза, в которые хотелось смотреть все время, – большинству, избегающему во время секса прямых взглядов, не понять, о чем я. Даже когда я трахал ее сзади, я точно знал, сколько в них ответной любви и искренности. Такой любви – которой два раза не бывает. Ибо дно у души одно. Туда многое—то не набросаешь. Там, в самой глубине, что—то одно храниться будет.

Вот я это и помню. Как рука на бедро ложится, именно на это бедро, на ее, а не на абстрактное. Как на морозе кожа на щеках становится нежной и тонкой. Как волосы заправляются плавным движением за ушки и как разваливаются потом, со временем. Сначала одна прядь, потом другая. Хорошо все помню – поэтапно. И как меняется цвет волос – десятки оттенков черного: при дневном освещении в учебном классе, на сцене под софитами, на улице, вечером в метро, в воде – каждый раз новый цвет.

– Ну, а из художественного контента есть что—то, что можно на чашу весов положить этому вашему новому поэту современности?

– Он не поэт – он прозаик, – меня мутило все сильнее и сильнее.

– Ну, хорошо, прозаику… Вы ведь актер и, судя по всему, актер талантливый, и должны же знать классику хоть немного…

– Ну… не в таком же состоянии… – Я перебирал в голове строчки вертевшихся в голове отрывков.

Вспомнился почему—то Бак. Каждый питерский актер должен знать минимум десять стихотворений Бродского. Иначе никакой он не питерский актер, а так – чмо, им притворяющееся. И рано или поздно этот обман раскроется. Так искренне считал наш студийный предводитель.

В то время как женщины штудировали Ахматову и Цветаеву, он заставлял нас учить Бродского, по одному стиху каждое воскресенье.