Оба шли со стороны длинноволосого друга Земфиры, и я поздравлял уже третьим. Поздравлял, в лица особо не вглядываясь, – все—таки занятие не по статусу начинающей театральной звезды. Последний – третий – клиент шел с моей стороны.

– С добрым утром! – высунулся я из бака, смотря, как учили со сцены, поверх первого ряда, чтобы не встречаться взглядом со зрителями, как бы с эффектом четвертой стены.

– Доброе утро, Сашенька! – ответила мне четвертая стена знакомым голосом.

«Все—таки по башке меня менеджеры здорово шарахнули, не иначе…» – подумалось мне, прежде чем я увидел Михалыча с мусорным ведерком в руках.

Михалыч странно зажестикулировал и запшикал на пожелавших ему «доброго утра» из соседних бачков панков.

– Кыш… кыш… – закричал он на них.

– Валим, – приказала мне Земфира.

– Что они с тобой сделали… Сашенька… – Со стороны Михалыч мог быть похожим в своей суете скорее на маму, чем на любимого учителя.

– Кыш… кыш… а то сейчас вызываю милицию… и «скорую»…

Михалыч на самом деле дотащил меня до своей квартиры и вызвал «скорую». Он был уверен, что я нахожусь в состоянии контузии. Именно поэтому и «залез с ними в бак». Фраза «и залез с ними в бак» еще дважды звучала, когда он объяснял кому—то что—то по телефону.

– Сашу, моего студента из Ленинграда, сильно избили… «и он залез с ними в бак» в состоянии контузии…

Спорить я с ним не стал, потому как и впрямь был слегка контужен.

Хороший человек Михалыч. Большой и добрый.

Полежать неделю в больнице, да еще по ходатайству директора театра – в отдельной палате, было сущим раем.

Я лежал и вспоминал, когда последний раз спал на белых простынях.

Врачи что—то шептали друг другу, выходя из моей палаты, я разобрал «освободить место» и «ведь помутнение рассудка все—таки было».

Я скрыл от них правду о моем помутнении.

Ко мне дважды приходила милиция, и я давал показания как потерпевший. Вдобавок ко всему, как я потом узнал, в двух газетах появились небольшие заметки о том, что избит молодой актер такой—то из театра такого—то.

И ведь могла бы госпожа Корчагина, московская звезда, и прочитать обо мне в прессе и навестить по—дружески в больнице. Интересно, можно контузиться до такой степени, что променять фамилию Корчагина на фамилию Каблукова? Надеюсь все—таки, что нет.

Я рассуждал об этом, поглощая вареные яйца, которые мне пакетами приносила Луиза—Ниже—Пояса.

Это было то единственное блюдо, которое она вполне сносно готовила.

18

Постоянные жильцы, непосредственно приехавшие с Иржичехом, не вызывали чувства омерзения. Прежде всего – по причине нелюбопытства к моей внутренней жизни. Но вот поток гостей: земляков, братанов и приятелей…

Зачастую приходили и вовсе отмороженные экземпляры. Никогда не забуду визит только что «откинувшегося с зоны земляка». Который потом оказался из Твери родом и был нам вовсе не земляк. Собственно говоря, это и все, что мне до сих пор о нем известно.

Общаться с гостем было некому. Тот, кто его привез, куда—то умчался по неотложным делам, и гость напивался в одиночестве. Я как раз сидел с книгой на кухне, ибо во второй комнате кто—то активно делился с очередной постоялицей своими самыми заветными венерическими заболеваниями.

Он пил водку и запивал ее водой из—под крана. В паузах пытался общаться со мной. В лучшем случае я годился в роли слушателя. Даже приложив усилия, я не мог понять ахинеи, которую он нес.

Затем он принялся совершать и вовсе странные действия: уносил с кухни во вторую комнату посуду.

Постепенно с кухни исчезло все – тарелки, кастрюли, стаканы. При этом гость был уже в хламину пьян. Каждый раз, беря очередную посудину, он останавливался возле меня и просил рассказать, о чем книга. Вдруг принялся рассказывать, как они на зоне читали Карнеги.

– Вот это замут так замут, – орал он. – Не то что у тебя.

При этом он замахал руками, стараясь выбить книгу Платонова у меня из рук.

По законам гостеприимства я не выказывал ни малейших признаков агрессии – поднимал книжку и ждал, когда гость удалится.

Все мои сожители отправились по каким—то делам, Шепелявый шумно сношался в одной из комнат, комната Иржичеха всегда была заперта на ключ, нашему гостю во второй свободной комнате не сиделось.

С двух до трех ночи он заставлял меня набирать смс—ки на своем телефоне. Смс—ки были следующего содержания: «Безумно тебя люблю. Хочу от тебя малыша».

Собственно говоря, смс—ка была одна, просто она отправлялась сразу по трем телефонам. Потом он приходил и трижды спрашивал, пришел ли хоть от кого—нибудь ответ.

Каждый раз я говорил, что телефон находится у него и отправлялось все с его телефона, а я всего лишь набирал текст.

Тогда он убедил меня, что, видимо, его телефон «немного глючит». Оказалось, что убедить меня довольно просто, если повторить одну и ту же фразу около двух десятков раз, связывая ее обращением: «Ну ты че?»

Он хлопал себя по карману на заднице, совал мне аппарат со словами: «Ну—ка на, глянь! На! На!»