Читаем Коммод полностью

Уммидий был славен в Риме еще во времена императора Антонина Пия. Спустя дня два после смерти жены, сестры Марка Аврелия, он объехал невольничьи рынки, накупил несколько десятков красоток и разместил их по всем своим владениям, включая городской особняк и загородные виллы. Марк, носивший в ту пору титул цезаря, то есть являвшийся официальным наследником престола, как бы не заметил оскорбительной бестактности зятя. Даже через год после смерти Антонина Пия божественный «философ» не принял никаких мер в отношении Уммидия. На упреки Фаустины император ответил, что не дело повелителя вмешиваться в частную жизнь граждан. Эти слова тут же разнеслись по Городу. Кстати, подобным решением он напрочь сразил верхи Рима, со страхом ожидавшие смены власти и подозревавшие неброского, погруженного в философские размышления нового правителя в самых злобных и тиранических намерениях. Многие полагали, что в тихом омуте лярвы водятся, однако ответ принцепса относительно чудачеств зятя успокоил «общественность».

Уммидий Квадрат был горласт, многоречив, особым умом не отличался. Однажды, наступив на коровью лепешку, Уммидий явился в Палатинский дворец и, войдя в тронный зал, приступил к публичному обсуждению случившегося с ним происшествия. Тем не менее в Риме его считали «добрым малым». Войдя в полосу «цветущей старости», как он сам публично отзывался о своем возрасте, Квадрат не изменил себе. О том, что произошло в лупанарии у Стации-Врежь кулаком, Уммидий, отдыхавший в своем имении в Пренесте, узнал через неделю. Он тут же отправился в Рим, поговорил со Стацией, милостиво прощенной императором, и поспешил на Старый форум, потом на площадь Гая Юлия, откуда отправился в городские бани, – и везде похвалялся, что не в пример тем, кто не может справиться с тремя девственницами за ночь, ему, немолодому, но еще крепкому мужчине, под силу совладать с пятью невинными девицами. Не позабыл также посетить Палатинский дворец, где в присутствии императора повторил эту историю. Упомянул о собственной мощи, причем во дворце количество девственниц увеличилось до семи.

Коммод, в присутствии многочисленных гостей бесстрастно слушавший рассказ дяди, на последних словах решительно встал и, опрокинув стул-тронос, быстро вышел из зала. Уммидий, удивившись, спросил у сидевших поблизости сенаторов:

– Что это с ним?

Рим затаился, все ждали грозы. Она грянула. На следующий день в правительственных ведомостях был опубликован указ, предписывающий Уммидию покинуть столицу и в течение года не появляться в пределах Города. В Риме сочли подобное наказание по меньшей мере странным. Не половинчатым, а именно странным. В кругах, близких к сенатской оппозиции, его называли непомерно жестоким. Сенаторы, ободрявшие молодого принцепса, наоборот, порицали Коммода за мягкотелость.

Что касается самого Корнелия Лонга, то, размышляя о шлепке, доставшемся на долю Квадрата, Бебий не мог отделаться от навязчивого воспоминания, как мальчишкой Коммод, приняв порцию розог, вслух признав вину перед отцом, тем не менее продолжал что-то бурчать под нос. Такая у него была привычка – стиснет зубы, набычится и бу-бу-бу, бу-бу-бу. Создавалось впечатление, будто цезарь, принимая решение насчет Уммидия, тоже что-то пробурчал про себя.

Что именно?

Той же недосказанностью, некоей тайной ухмылкой веяло и от письма, полученного Клавдией. Более всего Бебия тревожило отсутствие четких указаний, чего добивался цезарь, отправляя это послание. Ясно, что письмо было адресовано не просто замужней матроне Клавдии Секунде, а семейству Корнелиев Лонгов. Может, надеялся, что Бебий прочтет его друзьям? Или лучше умолчать о письме? Поди разберись. Подобная недоговоренность шла вразрез с традицией ясных и точных распоряжений, с помощью которых руководили страной его предшественники. В добрых намерениях императора он не сомневался, сердце подсказывало, что Коммод был искренен и желает ему и его семье добра. Все равно ощущение некоего подмигивания, намека на что-то более существенное, чем признание невозможности быть таким, как все, и необходимости поступать не по велению сердца, а исходя из государственных соображений, не оставляло легата-пропретора.

Как в таких условиях тянуть служебную лямку, как заранее предусмотреть повороты политики, как избежать опалы или, того хуже, гнева цезаря? Надеяться на интуицию? В этом Бебий никогда не был силен, хотя в случае с письмом сразу почуял: разгласив его содержание, он совершит большую ошибку. Возможно, непоправимую. Не того ждет от него цезарь, чтобы Бебий, подобно Уммидию, прошелся по форумам, заставляя раба-декламатора зачитывать императорское послание.

Чего же?