Читаем Колыма полностью

Целых пять дней, с рассвета до заката, он закладывал заряды, располагая взрывчатку в стратегических точках так, чтобы сооружение обрушилось внутрь и купола накрыли руины. Его ремесло требовало строгого порядка и аккуратности, и он по праву гордился собой. А это здание бросило ему вызов. Вызов не его морали, а интеллекту. Успешный снос храма вкупе с колокольней и пятью золотыми куполами, самый большой из которых покоился на табернакле[1] высотой в восемьдесят метров, станет достойным завершением его карьеры. После выполнения этого задания ему было обещано скорое увольнение из армии и выход на пенсию. Поговаривали, что он даже может получить орден Ленина в награду за выполнение работы, за которую больше никто не хотел браться.

Он тряхнул головой. Зря он пришел сюда. Не его это дело. Лучше бы он сказался больным. Или заставил кого-нибудь другого заложить последний заряд. Это – не работа для героя. Но и отказаться он не мог, слишком уж велик был риск, намного выше каких-то нелепых проклятий. Он должен думать о своей семье – о жене и дочери, – ведь он так сильно их любит.

* * *

Лазарь стоял в толпе, собравшейся вокруг собора Святой Софии на безопасном расстоянии в сто метров, и его мрачный вид резко контрастировал с восторженным возбуждением, охватившим остальных. Он решил, что, пожалуй, именно такие вот люди приходили посмотреть на публичную казнь, не из принципа или убеждений, а просто чтобы развлечься и поглазеть на кровавый спектакль. В толпе царила праздничная атмосфера, и в разговорах сквозило сдерживаемое ожидание. Дети ерзали и вертелись на плечах отцов, не в силах дождаться, когда же наконец что-нибудь да произойдет. Зрелища самого храма им было мало: он непременно должен был рухнуть у них на глазах, чтобы оправдать их надежды.

Перед самым ограждением на специально построенной платформе с камерами и треножниками возилась съемочная группа, решая, с какого угла лучше всего вести съемку. Они с жаром обсуждали, как заснять обрушение всех пяти куполов одновременно, и даже спорили, развалятся они на куски еще в воздухе или только после соприкосновения с землей. В конце концов киношники сошлись на том, что все зависит от мастерства саперов, закладывающих заряды с динамитом.

Лазарь спрашивал себя, знакомо ли им чувство печали. Он посмотрел налево, потом направо, высматривая единомышленников: вот чуть поодаль стоит супружеская пара. Оба молчат, и лица у них бледные и напряженные. Или вон та пожилая женщина в задних рядах, что держит руку в кармане. Наверное, она что-то сжимает в ладони, распятие, скорее всего. Лазарю захотелось разделить толпу на скорбящих и праздных зевак. Он желал оказаться среди тех, кто понимает, чего вот-вот лишится: храма, которому более трехсот лет. Возведенный по образу и подобию собора Святой Софии в Новгороде, он пережил несколько гражданских и мировых войн. И повреждения, полученные им в недавних бомбежках, должны были стать поводом сохранить и сберечь его, а не уничтожать. Лазарь с презрением прочел статью в «Правде», в которой речь шла о «неустойчивости конструкции». Подобное утверждение являло собой лишь удобный предлог, призванный оправдать отвратительный поступок. Государство приказало снести храм, но, что хуже всего, православная Церковь дала на то свое согласие. Высокие соучастники преступления клятвенно уверяли, что подобное решение – сугубо прагматическое, а отнюдь не идеологическое, наперебой перечисляя убедительные причины и доводы. Повреждения, полученные в ходе налетов люфтваффе[2]. Интерьер требует тщательной реставрации, денег на которую нет. Более того, этот земельный участок в самом центре города уже предназначен для строительства другого, намного более важного сооружения. Лица, облеченные властью, оказались единодушны в своем мнении. Храм, который вряд ли можно назвать жемчужиной Москвы, должен быть снесен.

Столь позорное соглашение было продиктовано исключительно трусостью. Церковные власти, призывавшие своих прихожан оказывать всемерную поддержку Сталину во время войны, превратились в инструмент государственной политики, в придаток Кремля. И снос храма должен был стать очередным свидетельством их порабощения. Они согласились на разрушение собора исключительно ради того, чтобы подтвердить свое смирение и подчиненное положение: акт столь вопиющего вандализма призван был продемонстрировать, что религия остается безвредным, послушным и верным орудием в руках государства. Ее более незачем преследовать. Впрочем, Лазарь понимал всю необходимость такой политики самопожертвования: разве не лучше лишиться одной церкви, чем потерять их все? В юности он был свидетелем того, как семинарии становились рабочими общежитиями, а церкви превращались в антирелигиозные выставочные залы. Иконы шли на дрова, а священников сажали в тюрьмы, пытали и казнили. Постоянное преследование или бездумное раболепное подчинение – другого выхода не было.

* * *