Читаем Кольцо с секретом полностью

Оказалось, что резиденция Риммы Алексеевны находилась также в центре: отреставрированный особняк с неброской, не оскорбляющей вкус вывеской «ООО “Молоко”».

Меня проводили в переговорную, преподнесли безупречный мокко. Также были предложены «сливочки», от которых я не отказалась – и совершенно правильно сделала. Такую вкусноту я пробовала лишь в злосчастных «Дубе и липе».

Поджидая госпожу Еккельн, я разглядывала окружающую меня действительность, и она давала надежды на неплохой куш.

По стенам переговорной были размещены произведения искусства, которым место было скорее в музее, не скажу в Эрмитаже.

Конечно, я не большой специалист в живописи, но и неискушенному было бы очевидно, что перед ним настоящие шедевры. И пусть тематика мне лично не близка – сплошные поля, избушки, угодья и стада, стада, стада, – но смотрелось очень органично.

Вообще во всем офисе превалировала сельскохозяйственная тематика, но со вкусом, ненавязчиво. Уклон в рустикальность был вполне извиним, учитывая специфику бизнеса.

К слову, со времени старта молочно-социального проекта весь Тарасов – и, по слухам, не только он – покрылся сетью ларьков – ветряных мельниц ООО «Молоко», украшенных, помимо прочего, красиво исполненным лейблом: профиль голубой коровы в венке из дубовых листьев.

Нет, кроме шуток.

Очень удачное оказалось начинание.

Эти молочные «кафе-кухни» пользовались колоссальным успехом, и с утра туда выстраивались настоящие хвосты из малоимущих всех мастей. Да и столики не пустовали, и потребляли на самом деле исключительно молоко и производные.

Что в очередях, что за столиками я с удивлением обнаруживала персон, у которых никогда бы не заподозрила финансовые проблемы. Самое забавное, что свои неслабые машинки они даже не думали прятать ну хотя бы за пару кварталов.

По ходу, на этих молочных «кухнях» не требовали никаких документальных подтверждений уровня благосостояния, требующего социальной заботы о получателе. Такой вот чрезмерно человеколюбивый подход. Как бы не обанкротились!

Некоторое время спустя – минут через десять – я уже наслаждалась обществом госпожи (фрау?) Еккельн.

С этой дамой я была знакома ранее лишь по фото и по текстам антикоррупционных репортажей. (Которые, к слову, ни одним приговором подтверждены не были.)

О горкомовском прошлом и тем более деятельности в эпоху первоначального накопления капитала в госпоже Еккельн не напоминало ничего.

Передо мной предстала приятная, стройная, грустная женщина вечно средних лет, с серебристыми волосами, ясными глазами, в строгом платье – от шеи и до щиколоток.

– Прошу прощения, задержали в налоговой, – сообщила она, снимая пальто, – рада знакомству.

Она некоторое время помешивала ложечкой в своей чашке какого-то суперчая, явно собираясь с мыслями. И наконец приступила к делу:

– Танечка… простите, вы позволите себя так называть?

– Да, конечно, как вам удобно.

– Благодарю вас. Меня тоже можно называть просто Риммой, – она вдруг виновато улыбнулась, – простите, никак не привыкну к тому, что на горизонте маячит цифра пятьдесят.

Я кивнула с пониманием.

– Итак, если вкратце, то дело вот в чем. У меня дочь от первого брака, Ольга, ей двадцать. С месяц уже я не имею от нее никаких вестей.

– То есть она проживает отдельно? – уточнила я.

– Да. Она с четырнадцати лет вполне самостоятельна, с тех пор как мы развелись с ее отцом. Она сначала уехала к нему. У нее немецкое гражданство. Потом училась в Нидерландах, окончила школу в Амстердаме. Затем вдруг решила вернуться в Россию, получила и российское гражданство, поступила у нас в университет, учится на втором курсе.

– И резиденция у нее тут есть?

– Да, отцовская квартира.

– Понимаю.

– После развода она выбрала его, и они были очень близки. Это несмотря на то что Якоб… так его звали…

– Он немец?

– Да, но наш, поволжский… да, так покойный Якоб был весьма авторитарен.

Она немного помолчала, и мне даже показалось, что эта Римма подавила вздох.

«Ты смотри. Что, не хватает русским женщинам крепкой мужской руки, пусть и иноземной? Удивительно!»

– В общем, в битве за дочь я сделала ставку на дружеские, доверительные отношения, нежели на сконструированные по вертикали. Возможно, я была слишком мягка, но просто не желала рвать тонкую ниточку доверия. Она была очень привязана к отцу, долгое время не могла принять развода. И потом, Ольга человек вспыльчивый, свободолюбивый, не терпит над собой даже признака диктата… помимо папиного.

«И кто ее за это осудит», – сочувственно кивая, подумала я.

– Понимаю. Можно Ольгино фото?

Римма протянула мне карточку в рамке:

– Вот ее портрет.

«Да-а-а, трудно вообразить маму с дочкой, до такой степени не похожих. Бьющая в глаза, вызывающая красота».

Голова такая гордо-прегордо посаженная, выступающие скулы с декадентскими тенями, длинная шея, ослепительно белая кожа, блестящие, чуть навыкате, глаза, вишневый рот с выпирающей нижней губой, черные-пречерные, явно татуированные брови, причем одна вздернута, что придает всему лицу исключительно надменный вид. Короткая стрижка с косой челкой, белокурые волосы. В ухе – аляповатая «анархия».