Читаем Кольцо принцессы полностью

В пять лет ее объяснения еще устраивали, но в двенадцать, когда он уже начитался, насмотрелся и наслушался, эти сказки воспринимал с ухмылкой и устраивал бабке форменный допрос.

— Нет, ты мне скажи, я что, на самом деле становлюсь легче, когда летаю во сне?

— Конечно! Раза в два легче!

— Значит, изменяется гравитация?

Бабка точно не знала значения этого слова, но умела выворачиваться из любой ситуации — такова уж судьба всех знахарок и гадалок.

— Насчет гравитации не скажу, а то, что у ребенка ангельская, безгрешная душа никакого веса не имеет, это знаю. Почему люди когда вырастут, не видят таких снов? Или видят, так редко кто? Да потому что грехи к земле тянут! Тогда и начинается твоя гравитация.

Он никак не хотел соглашаться с ее теориями и все время старался загнать бабку в угол.

— Значит, по-твоему, летают только малолетние ангелы?

— Конечно!

— А как же архангелы? Они же вон взрослые и все равно с крыльями на иконах!

— Вон ты на что замахнулся! — тянула Шабаниха время, чтобы придумать достойный ответ. — Ишь, заметил!.. Архангелы, это ведь старшие ангелы. Им положено летать. Души чистые остались, вот и летают.

— Почему тогда черти летают? Ведьмы, Бабы-Яги?

И тут бабушку Шабаниху не взять было голой рукой.

— Потому что у них душ вовсе нет от природы! Человек вот так продаст душу дьяволу и летает себе!

Насчет бабкиного толкования о душах Герман сильно сомневался, однако ее теория по поводу уменьшения веса тела в тот момент, когда во сне летаешь, с малых лет засела в голове и с годами находила подтверждение. После таких снов он и в самом деле чувствовал себя легко, ноги земли не чуяли, если приходилось куда-то бежать.

Эту загадку он перенес из детства в суворовское училище, и там, когда разговорил своих товарищей и выяснил, что большинство во сне летают, облек бабкины слова в целую научную теорию и предложил провести придуманный им эксперимент. С черного, хозяйственного двора училища они с товарищем Жуковым принесли выброшенные в металлолом складские весы, отремонтировали их, наворовали по магазинам гирь, сделали самописец из будильника и рулона миллиметровки, чтоб вычерчивалась кривая изменения веса, и, установив на платформе кровать, стали спать по очереди.

Это был последний всплеск детства, возможно, прощание с ним…

И результат оказался потрясающим. Шабанов не особенно-то верил, что рассказывали пацаны из их комнаты, разглядывая после подъема ленту самописца, однако для чистоты эксперимента сам проспал на весах сорок две ночи.

И ни разу за это время не взлетел во сне. Будто отрезало!

То же самое происходило с товарищем Жуковым. Правда, он скрывал, что ему не снятся полеты, и признался только спустя год, но факт оставался фактом.

А стоило лечь на свою кровать, прочно стоящую на незыблемом полу, как сны-полеты немедленно возвращались.

Можно было еще тогда сделать вывод, что есть на свете вещи, не поддающиеся ни осмыслению, ни анализу, ни научному эксперименту. И всякие попытки проникнуть в их тайну такие же бесполезные, как подняться в воздух одной лишь силой человеческих мышц. Но Шабанов на этом не успокоился. В первые же суворовские каникулы летом он приехал домой и вместо того, чтобы красоваться в форме перед девчонками, взялся строить махолет. Дело в том, что накануне этого, в заброшенном армейском овощехранилище, куда суворовцев гоняли на уборку мусора, он увидел полет летучей мыши в луче прожектора. И мгновенно понял суть, позволяющую этой твари легко парить и передвигаться по воздуху.

В Твери он закупил двадцать квадратных метров уцененной болоньи — ткани, из которой шили когда-то модные плащи, а две рамы от спортивных велосипедов, колеса и лыжные палки нашел в школьном складе спортинвентаря.

Конструировать махолет он взялся в пустой по летнему мастерской, где отец вел уроки труда, и кроме него никто не видел, в каких муках рождались эти крылья. Мужик крестьянского, рачительного склада ума сначала не верил в затею сына, посмеивался или ворчал, когда Герман тащил со склада еще хорошие алюминиевые палки и резал их на каркас, потом стал чаще заглядывать в мастерскую, что-то подсказывать и незаметно втянулся так, что пожертвовал два школьных копья, три новых комплекта титановых лыжных палок и, наконец, стал оставаться ночевать на верстаке вместе с сыном.

Первое испытание проводили глубокой ночью, и не потому, что опасались чужих глаз или сомневались в возможностях аппарата — просто не терпелось взлететь немедленно, не дожидаясь утра. На школьном футбольном поле отец разломал и убрал ворота, чтобы не дай бог не зацепиться на взлете крыльями или колесами, сшиб лопатой травяные кустики и помог пристегнуться к сиденью. Вначале Герман прокатился по кругу, притирая детали — все работало, крылья махали с мощным, хлопающим звуком, поднимая пыль и обдавая ветром отца.

— Во! — кричал он, не отставая от махолета и показывал большой палец. — Давай на взлет!