Читаем Колонна и горизонты полностью

Вскоре нас и здесь настигли четники, решившие, по-видимому, сопровождать нас до самой черногорской границы. Мы наблюдали с края большого плато, как огромные черные толпы с развернутыми знаменами приближаются к нам. Вся эта черная масса с сильно растянутыми флангами двигалась медленно, осторожно, словно разливающаяся по бумаге огромная клякса. Борясь со свирепствовавшим ветром, четники остановились на полдороге и выслали вперед двух разведчиков. Один из них пошел вправо, где никого не было, но зато другой, обойдя пастушьи хижины и загоны для скота, направился точно в нашу сторону. Пришлось, не дожидаясь подхода остальных подразделений, открыть огонь и тем самым выдать свое местонахождение.

Начались многодневные бои, которые велись на голых плоскогорьях. Теперь четники действовали более осторожно. Они будто ждали, когда нам надоест сидеть здесь и мы отойдем без боя, но с удалением от итальянских гарнизонов их решительность заметно снизилась. Однажды в перестрелке шальная пуля ранила в бедро нашего Светозара Чораца, земледельца из Дапсича, что у Берана. Он сильно сжал мышцы вокруг раны, и пуля, к общему удивлению, выпала. Светозар взял в руки не остывший еще кусок металла, завернул его в носовой платок и спрятал за пазуху. При этом он сказал: «Возьму эту пулю на память и буду хранить как талисман, который спасет меня от смерти в предстоящих боях».

С нами от четников уходил почти весь Дурмитор: сотни крестьян, пастухов со стадами, с продуктами и постельными принадлежностями покидали свои горы. А мы, чтобы никому не давать повода для каких-либо обвинений, ничего не брали для своего питания у этих людей. Голод утоляли чем придется. Ели даже листья, траву, изредка доставали прокисшее молоко, которое пастухи, уходя, оставляли в хижинах на летних горных пастбищах. Такая пища истощала нас, особенно кислое молоко, которое действовало сильнее касторового масла.

Измученные, мы, казалось, разучились мыслить здраво… Но все же, когда мы спрашивали пастухов, сколько еще идти до очередного горного пастбища, или разговаривали с крестьянами об их заботах, мы вовсе не были беспомощными и незрелыми в своих рассуждениях. В таких разговорах между нами крепла какая-то невидимая, но прочная связь, и никакие силы не могли нарушить ее.

Привал объявили на пастбище Николин Дол, почти у самой границы с Черногорией. Андра Ломпар, рабочий обувной фабрики в Цетине, а сейчас батальонный интендант, предложил здесь Анке Церович перейти работать на кухню, но девушка отказалась.

— Если бы мне хотелось чистить картошку и раздувать огонь под котлами, — ответила она упрямо, — то я могла бы это делать и у себя дома.

На собрании, которое состоялось здесь, критиковали одного парня из пополнения за то, что он недостойно вел себя и совсем не мог переносить голод. Недоедание, как и круглосуточные бои и опасные походы, изнуряло всех.

Особенно запомнилось мне выступление Хамида. Удивленное замечание критикуемого, почему мы его столько ругаем за «мелочь», но молчим о разведчиках, которые недавно съели у беженцев по куску мамалыги с сыром, а вернувшись в роту, взяли и «паек», заставило Хамида попросить слова. Он не стал говорить о парне, который пытался умалить свою ошибку, сосредоточивая внимание присутствующих на ошибках других. В своем выступлении Хамид остановился на слабостях, присущих всем нам:

— Да, нас всех действительно мучит почти звериный голод, и, преодолевая его, мы убеждаемся, что он, к сожалению, слишком сильно овладел нашими мыслями. Но чрезмерная забота о самом себе, о своем желудке никогда не украшала человека. Немецкие и итальянские фашисты, четники и усташи составляют армию грабителей. Мы же — иная армия: армия сознательных и честных воинов. Вот потому-то наше мужество носит другой характер. Оно является осознанным сопротивлением именно тому голодному и перепуганному животному, сидящему в нас, которое безраздельно владеет предателями, готовыми стать палачами своего народа. Мы не потому строги к тебе, что не понимаем тебя, не знаем, что такое голод, а потому, что сейчас нельзя иначе. И это относится ко всем нам в одинаковой степени. Как же мы сможем воспитывать других, превращать этих беженцев и пастухов в бойцов, если сами при первых же испытаниях проявляем малодушие и расписываемся в собственном бессилии?!

— Наша борьба, — продолжал Хамид, — не имеет целью какой-то средневековый аскетизм. Но как мы можем завоевать свободу с товарищем, который при виде мамалыги теряет рассудок? Хорошо иметь козу, то есть быть сытым, хорошо одетым и обутым, — это все понимают, но мы сознательно отказались от всего этого ради освобождения, во имя того великого, что ждет нас в конце этой борьбы.