Читаем Колонна и горизонты полностью

Преследуя врага по пятам и не давая ему передышки, мы наконец увидели крыши домов в Колашине, бывшем тогда четнической «столицей» на Таре. На своем последнем рубеже обороны под Марковой долиной четники встретили нас ураганным огнем. Пришлось временно прекратить наступление и закрепиться. Около полудня они обстреляли нашу пулеметную точку из противотанкового орудия и разбили треногу пулемета. Около этой огневой точки нас было человек десять. Мы собирались вокруг Душана Вуйошевича, курили и разговаривали. Расходились лишь тогда, когда сверху предупреждали, что в долине замечена вспышка. Это значило, что четники снова начинали артобстрел, и мы должны были укрыться. Снаряды рвались недалеко от нас, не причиняя теперь никакого вреда.

Роты рассредоточились в долине, густо усеянной камнями. Бойцы дремали в ложбинках под нежарким солнцем — прошедшая ночь была заполнена маршами и атаками. Зако, Михайло и я получили приказ наблюдать за местностью, где к Таре подходила шоссейная дорога. Мы были уверены, что с этого направления отвесные скалы смогут преодолеть только птицы, а поэтому спокойно сидели до сумерек. Ночью ожидался решительный штурм Колашина, и нужно было хоть немного отдохнуть. Солнце пригревало, нас клонило в сон, но прохладный ветер не давал уснуть. Мы разговаривали, чтобы скоротать время до вечера. Непродолжительный бой, разгоревшийся в районе Мойковаца, Зако расценил как запоздалый налет васоевичевского партизанского батальона на позиции четников около горы Беласица.

Начало смеркаться, и мы спустились к пулемету. По пути к нам присоединился доктор Дашич. На наших позициях творилось что-то невообразимое. Саво Машкович стрелял длинными очередями, опустившись на колени. Затем он нервно вскочил на ноги, глядя куда-то влево. Я тоже посмотрел в ту сторону и увидел, что из-за края плоскогорья появился человек в белом головном уборе, похожем на кепку Войо Масловарича. Прижав приклад к щеке, он стоя стрелял в нас. Не веря своим глазам, я крикнул ему:

— Не стреляй, Войо! Разве ты не видишь, что здесь свои?!

Но человек щелкнул затвором и выстрелил снова.

Покидая позицию, Машкович крикнул мне:

— Ты что, ослеп?! Ведь уже подходят!

Только тогда до меня дошло, что этот человек в белой кепке совсем не Войо. Я быстро нажал на спусковой крючок своего итальянского карабина, но выстрела не последовало: произошла осечка. В кустах раздавался шум — это Живко и Саво вытаскивали из карманов Милисава Дашича документы. Теперь я понял, по ком четник только что выпустил столько пуль. Враги не решались подойти сразу к оставленным нами позициям, а тот среди них, кто убил Дашича, что-то кричал нам писклявым голосом.

В ту ночь противник перешел в общее контрнаступление, применяя такую же несложную тактику ведения боя, как и наш Перо, хотя последний, пожалуй, действовал более разнообразно. На следующий день Павел Джуришич послал в обход, вниз по течению Тары, целую бригаду своих «штурмовиков», и в результате этого нам пришлось поспешно отойти к горам Дурмитор, а затем оттуда направиться к Синяевскому перевалу. Михайло Недович, идя впереди меня в колонне, всю ночь сокрушался и плакал, почему, мол, он не погиб вместо своего кума Милисава, который первым ему объяснил, за что борются коммунисты.

Часть батальона и его обоз прошли через уже горящий Жабляк. Стены из сухой древесины ели исчезали в бушующем пламени, и бойцы, подстегивая лошадей, спешили преодолеть зону огня. Группа четников, с которой мы столкнулись у Тары, настигла нас у подножия Дурмитор. С поросшей можжевельником горы до самого вечера стрелял пулемет Вуйошевича. Здесь проходил последний оборонительный рубеж наших рот. Ночью, когда батальон был уже высоко в горах, в лица людям ударил снежными иглами настоящий декабрьский северный ветер.

Вместе с пролетарцами шли беженцы и бойцы молодежных батальонов. Все двигались молча, страдая от пронизывающего насквозь холода. Впереди меня послышался девичий голос. Анка Церович, одна из тридцати добровольцев, которых в те дни перевели из Дурмиторского и других молодежных батальонов в наши роты в качестве второго крупного пополнения, стала читать стихи, чтобы забыть о холоде. А знала она их тысячи. В ночь накануне оставления нашими войсками Жабляка она устроила для местных жителей и воинов вечер песен и стихов.

Батальон поднимался к самой вершине Дурмиторских гор. От студеного ветра, как и от итальянских самолетов, которые и здесь нас обнаруживали, мы прятались под ветви невысоких, причудливо искривленных сосен. Только здесь смогли выжить эти деревья, но за свое существование в столь суровых условиях они платили безобразными наростами на стволах. Мы находились так высоко в горах, что вода закипала, едва мы разжигали огонь. В ветках деревьев не умолкая шумел ветер, а воздух по вкусу напоминал воду, натопленную из снега.