Читаем Колониальная эра полностью

Отис превратил дело купцов в дело всего населения, ибо он считал «предписания о помощи» не только незаконными, поскольку они придавали праву на обыск универсальный характер, но и, исходя из того, к чему на деле приводило их применение, «инструментом, передающим свободу каждого человека в руки любого мелкого чиновника». Они поощряли мстительность; они поднимали на пьедестал доносчика; они были проникнуты духом произвола, а «одно произвольное применение [власти] повлечет за собой другое, пока все общество не погрязнет в смуте и крови». В подтверждение своих слов Отис представил суду подлинный случай, уже имевший место в Бостоне до вынесения окончательного решения о предписаниях, когда один чиновник, получив такое предписание, использовал предоставлявшиеся им права для того, чтобы отомстить колониальному судье и констеблю, ибо они, исполняя свои обязанности, причинили ему вред.

Аргументация Отиса произвела такое впечатление на суд, что тот отсрочил на год предоставление и применение прав, предусматривавшихся «предписаниями о помощи»; непопулярность их оказалась настолько велика, что к ним прибегали только в редких случаях. Кроме того, на основе аргументации Отиса позднее ряд других колониальных судов отказывал в предоставлении права издавать такие предписания.

Сам Отис благодаря этому делу стал признанным лидером возродившейся теперь народной партии — получившей название Отечественной партии — и четыре месяца спустя после своего появления в суде был избран в массачусетскую Палату. Здесь Отис некоторое время выступал в роли виднейшего глашатая Отечественной партии, которая представляла собой продолжение в новом поколении партии Земельного банка, возглавлявшейся дьяконом Адамсом. Примечательно, что правой рукой Отиса был Сэмюэль Адамс, сын дьякона.

Джон Адамс уже много лет спустя записал в своем дневнике, что выступление Отиса против «предписаний о помощи» явилось поворотным пунктом его жизненной карьеры. «Взору моему отверзлось, — вспоминал он, — начало распри, которой я не мог предвидеть конца и которой предстояло сделать мою жизнь тяжкой ношей, а собственность, усердие, да и все прочее — не обеспечивающими благополучия». Тогда-то, писал Адамс, он и решил

Поистине волнующие слова из уст человека, которого не так легко было привести в волнение и не так просто заставить настроить свое перо на эмоциональный лад. Очевидно, дело шло о чем-то большем, нежели меласса и сколачивание приличных состояний на торговле с кем угодно и на каких угодно условиях. Конечно, такая торговля играла немаловажную роль, и в первую очередь для купцов Новой Англии XVIII столетия, а также для тех, кто работал на них и зависел от этой торговли, добывая себе средства к существованию.

Однако здесь сказывались также чувство возмущения глубокой несправедливостью, чувство солидарности населения колоний (реакция на оскорбление его крепнущего чувства единства) как единой нации по существу, хотя само это слово употреблялось еще редко. Следует заметить также, что американцы, находившиеся под властью Англии, все чаще и чаще чувствовали себя вынужденными апеллировать против воли короля и даже против воли парламента, после же короля и парламента, очевидно, не остается ничего, кроме природы и бога (да еще воли народа), а природа и бог, разумеется, еще выше, нежели король или парламент. Они были достаточно высоки, чтобы привести в волнение Джона Адамса.