Читаем Колдун 2 полностью

— Но… Я… — Мишка заметался. Он мог помочь ей. Ему нужно к ней только прикоснуться, и она вспомнит! Но сказать об этом Федору? И как сказать, если не говорить о даре? Или открыться?

— Что ты? — поднял на него глаза мужчина. — Тамара ничего не помнит. Она считает нас с Леной своими родителями, и я не хочу что-либо менять, — строго и серьезно проговорил он. — Тем более я не отпущу дочь в неизвестность. Она еще не до конца поправилась, она нуждается во внимании и уходе. Здесь у нее своя комната, все условия, хорошее лечение, прекрасные врачи, уход… А что можешь предложить ей ты? — впился он глазами в Мишкино лицо.

— Я… Я тоже люблю Томку, и сделаю все, чтобы она выздоровела, — выдержал его взгляд Мишка.

Федор, бесконечную минуту не отводивший взгляда, вдруг опустил голову, обхватив ее руками и тихо, как-то обреченно заговорил:

— Она не помнит ничего… Но до сих пор кричит ночами, Миша. Если бы ты слышал, как она кричала первое время… Просыпалась в холодном поту, дрожа от пережитого, пыталась вспомнить, что ей приснилось, и не могла… — голос у Федора стал хриплым, уставшим. — Она ребенок еще, Миша. Ребенок не должен был пережить то, что пережила эта девочка. Если бы ты знал, сколько ночей мы с Леной просидели у ее кровати, чего нам стоило поднять ее на ноги, сколько времени с ней работали врачи, чтобы уменьшить последствия душевных ран, восстановить ее психику… Чего нам стоила ее первая улыбка, ее радостный смех… — мужчина выпрямился, нервно стряхнул со стола несуществующие крошки, помолчал и продолжил: — Ты хочешь увидеть ее? Тамара скоро придет со школы, с дополнительных занятий. Да, ты нашел ее. Но я не хочу, чтобы вы встретились. Я боюсь, что она вспомнит! Вновь вспомнит все то, через что она прошла. И все начнется сначала: кошмары, слезы, тоска, обреченность… — Федор поднял голову. — Уезжай, Миша. Богом прошу: не трогай девочку. Если она дорога тебе, оставь ее в покое, дай ей спокойно жить…

Мишка сидел, опустив голову и крепко обхватив горячую кружку руками, слушал и думал. Да, у него были воспоминания Федора, и он их обязательно рассмотрит, но позже, позже… Сейчас же… Он чувствовал, что мужчина не врет, и что он прав. Что может он предложить Тамаре? Повесить ее на Егоровых? Нет, они, конечно, примут ее, но правильно ли это будет? Забрать девчонку от любящих ее родителей, выдернуть из ставшего привычным окружения и увезти к чужим людям? Или в общагу? Мишка вспомнил обстановку общежития и передернулся. Нет, туда ее тащить точно не стоило.

Как он ни пытался найти способ устроить Тамару, выходило, что влезь он — и сделает только хуже. Получается, что сейчас, наконец отыскав подругу, он должен от нее добровольно отказаться? И спокойно жить дальше, зная, что она не знает, не помнит ни о нем, ни о том, кто она на самом деле, ни о том, что было… А может, Федор прав, и ей действительно ни к чему об этом помнить?

Мишка взвешивал и крутил и так, и эдак… По всему выходило, что Федор прав, и срывать сейчас Томку с привычного места глупо. Ему переехать в Куйбышев? — мелькнула мысль. А зачем? Чтобы быть рядом с Тамарой, иметь возможность видеть ее издалека, но не иметь возможности с ней поговорить, подойти, взять за руку…

Вдруг Мишка ясно, словно живого, увидел Арсена. Увидел его в ту минуту, когда показал другу, как он погибнет, и когда умолял его вернуться назад в надежде обойти, обмануть смерть… Арсену понадобилось меньше минуты, чтобы сделать выбор между жизнью и смертью, между риском для него и обреченностью для себя. Арсен не колебался, идя на смерть, зная, что идет умирать, чтобы сохранить ему, Мишке, жизнь. Так почему же он, Мишка, сейчас колеблется? А ведь перед ним выбор гораздо проще, чем был перед Арсеном! Ему лишь предстоит выбрать между терзаниями и спокойной, счастливой жизнью подруги. И он колеблется? Выбирает? Между чем и чем?

Шею и щеки Мишки залила краска стыда. Когда же он успел стать таким… собственником, таким эгоистом, что собственное желание видеть подругу рядом он сейчас ставит выше ее здоровья, счастья, ее покоя? Как он вообще может даже допускать подобные мысли? Что с ним случилось? В кого он превратился? Когда перестал быть человеком? В какой момент он начал думать лишь о себе, о своих желаниях, о своих чувствах, совершенно не считаясь с чувствами и желаниями других людей? Или это то, что сидит в нем, внушило ему все эти чувства, заставляя осознавать себя особенным, всемогущим, сверхчеловеком, для которого чувства и желания других людей уже не имеют значения?

— Дядь Федь… Можно, я буду вас так называть? — поднял на мужчину тяжелый, потемневший взгляд Мишка.