Читаем Кокон полностью

Весея опустилась на колени рядом с кроватью Митки, посмотрела снизу вверх на девочку, подобравшую под себя ноги.

– Значит, ты и правда ходила в гиблые места?

2

Полная луна дрожит в воде расплывшимся пятном. А звезд не видно – они слишком малы, чтобы вода поймала их отражение. Тихим выдался вечер, даже ветер смолк: перестал биться в окна, шелестеть листьями, плакать брошенным ребенком. Сидирисса останавливается посреди двора, ставит ведро. Неаккуратно, ледяная луна выплескивается на ноги, и сестра-близнец занимает ее место. Сидирисса смотрит – не на луну, а просто вниз, на черную землю. Закрывает глаза.

И обрушивается, словно ее сбросили со скалы, как какого-нибудь героя из старинных сказок, которые она читала лет в десять-одиннадцать-двенадцать – словом, до того как бабушка взяла ее за руку, отвела на ближайшую поляну и стала учить, как уходить и возвращаться, оставаясь на месте. «Все со всем связано, переплетено, сцеплено – словно кошки забрались в полную клубков комнату, размотали, переворошили, перемешали».

Падать не больно, земля принимает, вбирает. Несколько секунд Сидирисса слепо барахтается в мягком, рыхлом, а потом находит что нужно – корни растений. Путается в них, выбирает один, спускается глубже. Корень истончается до нитки, уводит со двора.

Нитка то ныряет, то поднимается, оттесненная водопроводными трубами. На одном из переплетений Сидирисса меняет маршрут и по другой нити уходит в лес. Теперь она скользит по самой поверхности – наткнуться бы на зверя или птицу, лисицу-зайца-мышь-голубя, впрочем, на голубя не надо, в прошлый раз она едва не ошиблась, выбрав для отдыха ломкую ветку. Еще ей тяжело пришлось в шкуре лося – до сих пор охватывает страх при воспоминании о том, как запуталась рогами в низкой кроне, и едва слышно шелестела осень под упругими волчьими лапами. Последнее, что запомнила Сидирисса – впивающиеся в бок зубы, свою-не свою-лосиную боль. А потом ее швырнуло обратно, во влажную мякоть земли, протащило, забросило в собственное тело. Весь следующий день Сидириссу тошнило.

Она не знала, где погиб тот лось, места были незнакомые. А, будучи голубем, испугалась подняться над макушками деревьев: тело почти не слушалось, к тому же болела лапа, передавленная тонкой проволокой.

Когда случалось что-то плохое, в ее голове звучал голос бабушки: «Не выходи за пределы этой поляны». В двенадцать лет Сидирисса – нет, тогда еще просто Сид, девчонка, – училась смотреть на мир глазами кузнечиков, божьих коровок, мотыльков и прочих насекомых: зверям, особенно крупным, не было дела до полянки в прижавшемся к поселку перелеске. Тогда бабушка помогала ей вернуться – гладила по голове, трепала по плечу. Смеялась: ноги твои тощие, но сильные, как у лани, руки точно крылья диковинных птиц. Легко тебе будет в чужой шкуре, когда сама как зверек. А вот как человек пока не вышла, такая несуразная уродилась; я вот мерки снимала, платье по фигуре твоей шила, а все равно балахоном болтается. Идешь гулять – цепляешь репей, сор приносишь в волосах. Но не бойся, я в твои годы такой же была, если не хуже. А потом выросла, изменилась. Появилось все то женское, сладкое. Не знаю только, на радость или на беду.

Рассказывать кому бы то ни было о путешествиях бабушка запретила. Правда, добавила, что только самому близкому, самому важному человеку можно открыть тайну. Самому главному человеку. Услышав это, Сид почувствовала небывалое счастье: значит, самым главным человеком для бабушки была она сама.

Сидирисса чувствует: где-то рядом ползет змея. Змей она не любит, крыс тоже – правда, в последних Сидирисса прежде вселялась, чтобы пошнырять по дорогам неизвестных городов, где она никогда не побывает, будучи человеком, даже если вдруг получит разрешение выехать за пределы Края. Не найти их и на картах, которые продаются в книжном учебного дома – на них лишь два города и россыпь поселков, оплетенных паутиной дорог. Самое большее – названия примыкающих Краев.

Когда Сид исполнилось четырнадцать, бабушка сказала: «Ты уже большая, можешь ходить куда угодно. Какими хочешь глазами смотри – и на что хочешь – только одно запомни: не забирайся в других людей».

«Почему? Случится что-то плохое?»

«Лучше не знать, какие грязные мысли порой скрыты за хорошенькими лицами, – бабушка угрюмо помолчала, прежде чем продолжить. – А еще встречаются люди, в которых легко утонуть, раствориться без остатка. Их эмоции сильные, яркие; они насквозь тебя пропитают. Быстро так, не заметишь. По сравнению с ними твои собственные чувства будто пылью припорошены, их легко забыть, выбросить. Секунда-другая, и уже не помнишь, кто ты есть. Словно тебя отдельной не существовало на свете».