Читаем Кокаин полностью

— Ах, так? — закричал Тито. — Тогда пишите: «Один известный на юге Франции фабрикант колбас, имя которого мы не можем пока опубликовать, узнав, что от любовной связи жены его с пастухом родилось два незаконных сына, убил жену и детей. Чтобы скрыть преступление, он изрубил их мелко ночью, когда на фабрике никого не было, и набил этим мясом колбасы, которые разошлись по всей Франции. Завтра следуют более подробные сведения».

Но на завтрашний день цены на рубленое мясо катастрофически пали во всей Франции. Никто не хотел есть колбасы: колониальные торговцы не выписывали больше колбасы и прекратили заказы и платежи.

Один фабрикант в Тулузе, который был известен своей неподкупной честностью, благодаря чему дела его шли очень плохо, не продал с этого дня ни одного грамма своего продукта и, видя себя накануне банкротства, застрелился.

Главный акционер «Текущего момента», крупный экспортер переработанного мяса, собрал совет редакции и требовал увольнения директора.

Потребители колбас требовали, чтобы была объявлена марка преступной фабрики.

Все разоренные фабриканты колбас настаивали на том, чтобы было выдано имя колбасника, который набивал колбасы мясом женщины и детей вместо ослиного мяса.

Директор «Текущего момента» вызвал Тито Арнауди в Париж.

Тито вернулся с первым же поездом.

— Я погиб! — волновался директор, — все настаивают на том, чтобы фамилия фабриканта была опубликована.

— Тогда напечатайте ее, — ответил Тито.

— Какую же фамилию я придумаю?

— Придумывать нет никакой надобности. В Тулузе покончил жизнь самоубийством крупный фабрикант колбас — свалим всю вину на него: его трагический конец — своего рода признание. Его зовут Томазо Сальматр.

Директор сиял от счастья. В послеобеденном выпуске «Текущего момента» имя Томазо Сальматр было опорочено.

Положение было спасено. Так как колбасы его не имели большого распространение и не носили особой марки, то все заявляли, что никогда не ели их. Административный совет редакции восстановил в правах директора, который, однако, должен был обязаться выплачивать вдове Томазо Сальматра пожизненную пенсию и позаботиться о судьбе девятерых невинных детей самоубийцы.

Тито не посылали больше в Бордо. Таким образом он мог вернуться в объятие прекрасной армянки и не менее прекрасной итальянки, соседки по гостинице «Наполеон».

Со дня приезда Мод в Париж он полюбил ее. «День» — это слишком неточное выражение. Начало и конец любви можно определить с астрономической точностью, до минут и секунд. Любовь его началась с того момента, когда Мод поведала ему о своем «падении». «Я почти не знала его. Это был самый обыкновенный мужчина. Но такого я именно хотела. Тито — подумай только! Он взял меня у дверей. Как накалывают бабочку».

И, благодаря этому необъяснимому чувству, которое вызывает в нас признание женщины в том, как она отдалась другому, Тито испытывал ревность к тому другому.

Он узнал Мадлену, когда та была самой обыкновенной девушкой, предназначенной для тайной любви какого-нибудь счетовода или агрессивных выступлений со стороны мастерового или рабочего.

Тогда она была еще чистым созданием: исправительный дом не сделал еще из нее проститутку. Чистила себе перчатки бензином, бросала медяки перипатетикам-шарманщикам, чтобы они повторили любимый романс, и делала небольшие поручения матери.

Мод была чем-то неизвестным, какой-то шелковичной куколкой на ветке.

Стоя у окна, с чашкой в одной руке и сухариками в другой, Мод поглощала первый завтрак.

На балконе она ела вишни и бросала косточки в окна соседей. Если попадала в стекло, бросалась в комнату.

Теперь она не была уже больше незапятнанной куколкой: Тито видел в ней цветок, который, переходя из петлицы в альков и меблированные комнаты, впитывал в себя оттиски пальцев многих мужчин.

Этого было совершенно достаточно, чтобы вызвать в нем волнующую ревность к прошлому, сожаление о том, что он не был первым и единственным, ненависть к тем, которые обладали ею, ненависть к ней за то, что она отдалась, возмущение тем, что все это стало действительностью, а больше всего тем, что прошедшее время нельзя больше вернуть.

Не быть в состоянии вернуть ушедшее время! Как это ужасно! В особенности, если мы полюбим женщину, когда она вошла уже в года или побывала в руках у других.

Тито влюбился в Мод в дни ее поздней весны или начала лета, когда она смотрела на уличное движение и рассказывала ему свою маленькую жизненную историю.

Но, оставив ее тогда подле раскрытых сундуков, он не заметил еще своей любви, потому что зашел купить гардению, которая напоминала о чудных днях, проведенных с прекрасной армянкой на берегу моря.

Любовь его родилась, распустилась и выросла, потому что он не имел времени остановиться и наблюдать ее. Один горец рассказывал мне, что только что родившиеся грибки надо сейчас же собирать, потому что, после того, как мы посмотрим на них, они перестают расти. На другой день их никогда не найдешь.

Любовь тоже, если наблюдать за ее ростом, перестает развиваться. Очень часто земля поглощает ее.