Читаем Когда закончилась нефть полностью

Я прошел мимо здания поселкового клуба, на фасаде которого сохранился выцветший советский герб. И вышел на берег у старого причала, занесенного снегом. Здесь стоял, пришвартованный навеки, ржавый лоцбот «Нарзой». Вдалеке можно было увидеть морской порт — затонувшую баржу, лежащую на боку, брошенный старый ледокол, каланчи подъемных кранов. Они грозили в любой момент рухнуть, но у местных властей не было денег на демонтаж. В наше время, когда нефть иссякла, ни у кого в России ни на что нет денег.

Гидрографическая база представляла собой двухэтажное здание с небольшой хозяйственной пристройкой. В двадцатых годах станция перебралась в новый корпус, но оказалось, что его выстроили из рук вон плохо — через пару лет часть постройки обрушилась. Никакого землетрясения на Диксоне, разумеется, не было — просто отдельные местные чиновники сэкономили и неплохо нажились на строительстве. Некоторое время гидрографы ютились во времянках. Затем было принято решение переехать назад — в реконструированное старое здание. Все это мне поведал разговорчивый пилот, пока мы летели от Норильска. Мне повезло — в институте на плане поселка отметили крестиком давно погибшую базу…

Я обернулся еще раз на мертвый поселок и толкнул дверь станции. В замерзшее лицо пахнуло теплом и запахом свежей рыбы.

В углу холла с занесенным над головой поварским топориком стоял бородатый человек. Перед ним на табурете лежал мороженый омуль. Секач рухнул вниз и одним ударом отсек безучастную ко всему на свете мертвую рыбью голову. Тут бородач заметил меня, и лицо у него заметно вытянулось — мое появление стало для геолога неожиданностью.

— Я из института… Курганов Виталий. — Хотелось сразу расставить все точки над «е». — Вы не выходите на связь с Москвой…

— Шатров… Антон. — Геолог быстро пришел в себя, обогнул широкий стол, двигаясь медленно, словно сомневаясь, переложил топорик в левую руку и протянул правую для рукопожатия. — А я думал, про нас все забыли…

Я заколебался — не хотелось пожимать заляпанную рыбой, нечистую ладонь, но и общение с недопонимания начинать не хотелось. Я стянул перчатку, пожал руку добровольного затворника. Несмотря на густую бороду, я его узнал. Встречались пару раз на научных конференциях. Внешность у Шатрова была непримечательная: бесцветные волосы, водянистые глаза, средний рост. Правда, он был коренаст и широк в плечах, а крепкие ладони выдавали в нем любителя работать руками. Я бы, пожалуй, не вспомнил его, если бы не доклад — тогда он сказал со сцены несколько слов о минералогии нефтяных слоев. Назвал преступлением то, что отдельные ученые в столь сложное для страны время умудряются «заниматься камешками» — вместо того, чтобы посвятить свой ум и время более важным вопросам.

Я стянул вторую перчатку, снял куртку.

— У вас рука испачкана, — заметил Шатров уныло.

Я и забыл, что опускал ладонь в нефтяную лужу.

Надо же, так по-идиотски вляпаться.

— Это краска, — соврал я. — Вертолет только что покрасили.

Вышло глупо.

— Понятно, — пробормотал геолог таким убитым голосом, словно я только что сообщил ему самые дурные вести в его жизни. — У нас там растворитель есть в умывальнике. Если хотите…

— Да, конечно. А у вас тепло.

— Газовый генератор в подвале. У нас тут все, что нужно, для жизни. Вы надолго? — Его слова прозвучали негостеприимно в отношении человека, который только что прилетел. Совсем как в анекдоте про тещу: «Вы что же, мама, даже чаю не попьете?»

— Я на пару дней. Если покажете, где можно остановиться, я бы был вам признателен. Мне бы бросить вещи, отогреться немного.

— Разумеется. — Мое присутствие явно тяготило Шатрова, как и моя ложь. — Пойдемте, я провожу. Пока будете устраиваться, строганину доделаю…

— Мне говорили, в группе вас было двое, — сказал я, вернувшись на импровизированный «камбуз». Так я окрестил кухню и по совместительству холл старого здания. Станция напоминала ледокол, плывущий по северным морям в неизвестном направлении.

— Да, Сермягин… — Геолог говорил с явной неохотой, как преступник на допросе. — Спит. В своей комнате. Заперся и спит. Недавно лег. Пришел с рыбалки, пока я тут… с приборами налаживался. Теперь часов шесть-семь проспит, не меньше…

— А что гидрографы?

— Гидрограф, — поправил Шатров. — Он здесь один оставался… когда мы прибыли. Семен Орловский. Вообще-то, мы его Семен Васильевич звали. Старику уже под семьдесят.

— Что значит «звали». Он умер?

— Да нет, живой. — Он вдруг улыбнулся. — А знаете, я даже рад, что вы приехали. Может, на ты? По-мужски. По-северному.

— Давай, — согласился я. Мне стало легче от того, что диалог налаживался. Ну, если по-мужски, по-северному, следовало разузнать у Шатрова все в подробностях, расспросить его, как он дошел до жизни такой, почему ничего не сообщил в институт о первом за несколько десятков лет новом месторождении? Что у него, вообще, в голове творится, раз нормальный мужик, ученый, пошел на измену Родине? И ради чего, спрашивается? Ради денег?..