Читаем Книги: Все тексты полностью

Только ближе к весне начала Альбина замечать, что Иванушкин как-то строже стал, про невидимый фронт не рассказывает, кино не комментирует, и вообще — сам не свой.

— Вадя, — спросила она однажды, — ты о чём сейчас думаешь?

А он ей и говорит:

— Я вот о чём думаю, Альбина: как бы нам всем консолидироваться на платформе ЦК?

Альбина в голос зарыдала и побежала к Грише. Гриша ахнул, тихим шёпотом грязно выругался и той же ночью напоил Иванушкина в стельку.

Под утро они с Альбиной пили чаёк и тихо разговаривали возле лежащего навзничь Вади.

— Нельзя ему туда больше, — говорил Гриша. — Больно впечатлительный он у тебя. И костюмчик спрячь, и билетик. Нельзя ему этого ни одного раза!

— А что можно? — спрашивала Альбина.

— Водку можно, — отвечал Гриша, доливая ей кипятку и подвигая пакетик с сушками. — В уголки играть, за грибами…

— А как же капуста? — спросила Альбина и опять приготовилась плакать.

— Капусту я беру на себя, — поклялся Гриша. — Вот приедет с югов один корешок…

Прошла неделя. Вадя выздоравливал на глазах: пил, телекинезил, разгуливал по Чите в ватничке нараспашку и уже несколько раз вспоминал, как на спор переплывал кролем пролив Ла-Манш и консультировал Её Величество по части игры в городки. Пару раз, правда, он ещё обозвал Альбину «неформальной молодёжью», а Гришу — «деструктивной силой», но это уже были остаточные явления.

И вот в начале апреля, когда уже задули ветры, и первые почки полезли из растительности наружу, дверь в бойлерную открылась, и внутрь, нагнувши голову, ввалилась незнакомая фигура, а за ней в проёме двери обнаружился Гриша. У Гриши был вид Деда Мороза, пришедшего к детям с подарком.

— Кто тут из Москвы за капустой? — провозгласил незнакомец.

— Мы из Москвы за капустой! — звонко откликнулась Альбина.

— Ну пошли, — сказал человек.

И Вадя понял, что с югов, из отпуска, вернулся, чтобы им помочь, главный овощной начальник Читинской области.

— Вот уж хрен, — сказал человек и представился. — Николай. Истопник я.

Задворками он вывел путешественников на большую площадь и жестом Юрия Долгорукого показал на некое здание, про которое путешественники сразу поняли, что это обком.

Здесь, опять-таки, зарубежному читателю трудно будет понять, почему, если среди города стоит большое ухоженное здание, то это непременно обком, а не больница или, скажем, детский сад с бассейном. Но тут уж пусть поверят на слово.

Возле входа стояли два милиционера. Смотрели они так, что Вадя сразу начал вспоминать, не убил ли вчера по пьяной лавочке кого-нибудь. Но вспомнить этого Иванушкин не успел, потому что случилось чудо — не новозаветный фокус с комплексным обедом, а настоящее чудо. Истопник Коля вразвалочку подошёл к милицейскому посту, снял трубку и начал накручивать диск. Он был суров и прост, как древний римлянин.

— Это Коля, — сказал Коля, когда где-то там, на партийных небесах, ответили «алло!» — Пал Семёныч! Капуста мне нужна, два кочна. — Тут он прикрыл трубку ладонью. — Спрашивает: брюссельская устроит?

Вадя ущипнул себя за ногу и отчаянно замотал головой.

— Советская нужна, — сказал Коля. — Простая советская капуста. В бойлерную ко мне привезти. Печень трески? В другой раз. В другой раз, говорю! Всё. Грейтесь пока.

Когда он положил трубку, Вадя с Альбиной стояли, вытянувшись по стойке «смирно».

— Как это, Коля? — спросил Иванушкин. Они пересекали просторную площадь, отделявшую обком от руководимой области. — Как это?

— Да чего там… — буркнул Коля. — Узнал я, понимаешь ли, что на моём участке один секретарёк живёт тутошний. — Завотделов штук пять, шелупони всякой… Ну и перекрыл им пару раз, под настроение, тепло… «Взгляд» посмотрел — и перекрыл!

Коля помолчал.

— Теперь дают заказы и вообще… за ручку…

Он помолчал снова и загадочно резюмировал:

— Перестройка…

У бойлерной их ждала чёрная «Волга». Возле багажника, полного капусты, стоял серьёзный шофёр.

Тёплым апрельским днём на взлётно-посадочную полосу одного московского аэропорта, побоку от всяких расписаний, тяжело плюхнулся огроменный транспортный самолёт. От ужаса диспетчеры все, как один, лишились дара речи и молча смотрели, как из самолёта вылез мужичок в распахнутом ватнике и лыжной шапочке с надписью «суоми». К груди мужичок прижимал авоську, набитую капустой.

Следом на гостеприимную московскую землю выпрыгнула рыжая девица с «Советским экраном» в руках.

— Спасибо! — крикнул пилоту Вадя Иванушкин (это, конечно же, был он).

— Не за что, — ответил пилот, и самолёт, разбежавшись ко вторичному ужасу диспетчеров по взлётно-посадочной полосе, взял курс на Читу.

Хвост очереди на экспресс терялся за линией горизонта.

— До Москвы — едем? — весело спросил Вадя скучающую личность у «жигулёнка».

— Полста — и едем, — отозвалась личность, скептически поглядев на авоську.

— Семьдесят пять, — сказал на это Вадя, — но только пулей, а то меня тёща заждалась.

Личность, нервно рассмеявшись, прыгнула за руль и открыла заднюю дверцу.

Через час «жигулёнок» торжественно причалил к подъезду. Личность, обежав «Жигуль», открыла дверцу, бережно вынула изнутри авоську и теперь смотрела Иванушкину в руки.