Читаем Книги: Все тексты полностью

На улице было свежо, особенно после подъезда. Вадя выдохнул, как коняга, белый пар из ноздрей, засунул руки поглубже в карманы и похрумал по снежку через двор.

В магазине было людно. Народ оттирал друг друга от контейнеров и искал в них еду. Иванушкин тоже порылся немного, но кочна в контейнере не нашёл — не то что большого и целого, а вообще. Лежало среди капустной листвы нечто размером с детский кулачок, да ещё с непристойно торчащей кочерыжкой, но Иванушкин, подержав это чудо в руках, рассудил, что после вчерашнего Гондураса приносить такое тёще на голубцы — опасно для жизни.

— А что, капусты не будет? — тоскливо крикнул Иванушкин в сторону кассирши.

— Суббота, какая капуста? — откликнулась кассирша, дубася по трескучему аппарату.

На улице Вадя снова глубоко вдохнул-выдохнул и потопал наискосок через квартал — на углу был ещё один овощной, но вскоре остановился, сообразив, что на углу тоже суббота.

Если бы Вадя знал о существовании иудаизма, он бы, наверно, решил, что местный агросектор в одночасье перешёл прямо в иудаизм — и по субботам не работает. Но ничего Вадя про иудаизм не знал — и, принимая во внимание обстоятельства его жизни, можно Вадю за это простить.

Можно было вернуться, отдать жене трёшницу, рассказать ей всё, как на духу, про субботу и залечь на тахту с «Альпинистом» на животе — да уж больно не хотелось Иванушкину огорчать тёщу Пелагею.

Я ж говорил вам — тёщу он любил. А по субботам — просто без памяти.

— На рынок пойду! — вслух сказал Иванушкин — и, посмотрев на себя со стороны, в который уж раз изумился способности этого неказистого на вид человека к ежедневному негромкому подвигу во имя людей. Вадя смотрел на себя со стороны, и глаза его застилали слёзы. Вот он идёт, никому не известный русский сантехник, сквозь мороз, моральные плевки ближних и жажду от вчерашнего Гондураса, идёт, шаг за шагом приближаясь к своей неведомой цели — и дойдёт, уже доходит!

Но пока лежал Иванушкин на тахте, милиция объявила войну преступности. А уж когда подошёл Вадя к рынку, никакого рынка уже не было, а были крики, шмон и восстановление социалистического правопорядка.

— Куда-а? — осадил Иванушкина средних лет сержант из оцепления, по виду не из местных.

Скрывать Ваде было нечего.

— За капустой, — ответил он, в подтверждение чего помотал пустой авоськой перед монголоидным лицом.

Сержант посмотрел на Вадю пристальней, чем Вадя того требовал.

— Уйди, — сказал он.

— А капуста? — спросил Иванушкин, на всякий случай снова подёргав авоськой перед неподвижным сержантским лицом.

— Капуста — завтра, — тяжело играя желваками, процедил милиционер и заглянул Иванушкину прямо в душу, как только милиционеры и умеют.

Вадя аж отскочил. Потом постоял немного — и пошёл прочь. Грустная картина разворачивалась перед внутренним взором Иванушкина. Вот он идёт домой, а по дому ходит взад-вперёд безутешная тёща Пелагея и хочет голубцов. Заслышав звонок, птицей летит тёща в коридор, а на пороге стоит понурый Вадя, и авоська свисает у него вдоль ноги, как даже не знаю что.

Эта картина ужаснула Иванушкина. Он остановился и задумался. Мысли его были отрывочны, но решительны. «Нет, так нельзя! — думал Вадя. — Раз пошёл за капустой — надо капусты принести».

Нежданная ясность цели взбодрила его; непредсказуемость последствий наполнила сердце гигантским спокойствием. Жизнь представилась Ваде бескрайним заснеженным полем. На этом поле ничего не росло, но было место подвигу.

— Не бывать тёще Пелагее без голубцов! — поклялся Вадя — и поехал на Ярославский вокзал.

Вот почему сделал он это. С Ярославского вокзала ходят поезда до станции Воронок; на станции же Воронок, как сойдёшь, немного вглубь и два раза направо, жила старуха Кутепова, у которой Иванушкин снимал летом полдома — для себя, жены и тёщи Пелагеи, чтоб ей надышаться тем воздухом по гроб жизни.

Так вот, у старухи Кутеповой (Вадя отчётливо это помнил) капуста была.

В метро он пригрелся на свободном местечке и начал мечтать. Мечты Иванушкина были нетщеславны. Он хотел мира во всём мире — и чтобы жена не унижала при посторонних. Ещё он хотел лежать на тахте и крутить колёсико «Альпиниста», и чтобы на всех диапазонах пел Высоцкий. Высоцкого Вадя — так уж повелось — называл Володькой, а Влади — Маринкой, и под конец рабочего дня любил рассказывать, как их меж собой познакомил.

На этот рассказ всегда стекались в РЭУ-6 мужики из диспетчерской. Когда правдивейшая, с чудесными подробностями история эта доходила до прихода Высоцкого с бутылкой французского коньяка в иванушкинскую подсобку, слушатели вздыхали, а вадин коллега из РЭУ-8, одноглазый Фёдор Ильич Гусенков, носивший по этой причине прозвище «Нельсон», впоследствии переделанное просто в «Манделу», — так вот этот Фёдор Ильич всегда плакал. Он тоже близко знал Высоцкого и не мог сдержаться.

Если кто-либо из пришедших Иванушкину не верил, его не били, а просто просили уйти.

На остановке в вагон своими длинными ногами вошла рыжая девушка — и села рядом с Васей.