Читаем Книги: Все тексты полностью

Тёщу свою Вадя любил, хотя, действительно, хотела она многовато. Хотела, чтоб денег Иванушкин приносил, как все нормальные люди, а не только пятого-двадцатого, и чтобы не посещал после работы друзей, а шёл, как битюг, сразу в стойло, и чтобы вместо турнира на приз «Известий», в то самое время, когда чехи ведут четыре-три, и под угрозой престиж, клеил в коридоре новые, в ядовитый цветочек, обои. И говорила при этом Пелагея Никитична вещи совершенно невозможные в цивилизованном мире: мол, что же, Вадим, два периода посмотрели — и хватит! Одно слово — баба.

Спорить с тёщей Иванушкин не умел, и хотя заветные слова просились изнутри: пусти, Вадя, наружу, — но Вадя их не пускал, понимал про себя, что не в коня корм, а жизни потом не будет совсем. Терпел.

А в субботу захотелось Пелагее Никитичне голубцов, и легла Ваде судьба идти за капустой. Так уж сложилось в тот день, что отказаться было никак невозможно: накануне, как назло, заспорил Иванушкин на работе с электриком Куприяновым о положении дел в Центральной Америке — и забыл прийти домой, а пошёл к Куприянову, потому что была у того карта мира, а приспичило почему-то увидеть Гондурас своими глазами.

После Гондураса пили за Ортегу, за урегулирование и ещё какого-то деятеля, которого Вадя вообще не знал, но Куприянов за него поручился, как за себя — и пришёл Иванушкин домой, когда уж ничто, кроме него, не ходило, и сильно нагондурасившись.

А наутро была суббота, сизая такая суббота, с трещинкой поперёк, и вместо Ортеги с Гондурасом ходила вдоль Иванушкина жена Галина и говорила, говорила, говорила, да тёща Пелагея маячила в отдаленьи, как призрак коммунизма. А Вадя лежал на тахте с приёмником «Альпинист» на груди и обиженно вертел колёсико, и всё чего-то ждал — и дождался.

Крикнула жена Галина тёще Пелагее:

— Мама, ты чего на второе хочешь: рыбу или чего? — а тёща ответила:

— Я бы голубцов поела…

Достала тогда Галина кастрюлю большую, голубцовую, хватилась: а капусты нет!

На нет, как известно, и суда нет — тут бы и понять Галине, что судьба старухе есть рыбу, ан нет! С детства привыкшая преодолевать, шваркнула Галина крышкой и пошла по вадину душу — и деваться Ваде стало некуда, потому что действительно: без капусты какие ж голубцы? Фарш один…

А не слабо ли было сказать Ваде: перебьётся, мол, тёща без голубцов, не маленькая? Не слабо ни чуточки. Но тёщу свою, я уж говорил вам, Вадя любил. Чувство это было у него третьим по счёту: после любви к жене Галине и аналогичного чувства ко всему прогрессивному человечеству.

— Ладно: пойду, разомнусь, — сказал он и окончательно крутнул колёсико. Человек в радио подавился словом, щёлкнул и исчез, как его и не было, хотя только что был тут и очень горячо агитировал за власть Советов на местах.

Ваде понравилось, как исчезают.

Он вернул, как было, и снова крутнул. Человек в радио снова подавился и щёлкнул. Вадя хмыкнул от удовольствия.

— Ты, Иванушкин, совсем обалдел! — крикнула жена Галина.

— Ладно, чего ты, — беззлобно отозвался Иванушкин, — я ж сказал: пойду.

Но у Галины ещё со вчерашнего Гондураса не перекипело, а от вадиных утренних щелчков и вовсе пошло переплёскивать через край. Что она тут говорить начала, повторять не будем, не Жорж Санд. Понял Вадя, что глохнет помаленьку, положил вместо себя на тахту «Альпиниста» и пошёл собираться за капустой.

Прежде всего зашёл Вадя в ванную посмотреть на выражение лица: бриться — или хрен с ним, идти с таким. Решил, что магазин не планетарий, потерпят. Влезая в чоботы с ушками и натягивая ватничек, Вадя не спеша развивал перед собою понравившуюся мысль.

Привиделся ему диктор Кириллов, читающий Заявление ТАСС. По всему миру, сказал Кириллов, прокатилась волна демонстраций с законным требованием прекратить бритьё вадиной щетины. «Руки прочь от Иванушкина!» — скандировали демонстранты. «ТАСС уполномочен заявить, — сказал Кириллов и строго посмотрел с экрана, — что если провокационная возня вокруг вадиных щёк не прекратится, то вся ответственность за её последствия ляжет на администрацию США».

— Ты уйдёшь когда-нибудь или нет? — крикнула Галина. — На обед же закроют, ирод!

Тут Иванушкин обнаружил себя стоящим у двери — в одном ботинке и с открытым ртом.

— Я уже, — сказал он, пытаясь прогнать куда-нибудь говорящее лицо Кириллова, — ты деньги-то давай!

Деньги хранились у Галины в шкатулочке с крючочком, а Иванушкину из-под крючочка выдавалось под строгий счёт. Галина исчезла в комнате и через минуту объявилась в коридоре с бумажкой в пальцах.

— Даю трёшку, — сказала она, не сильно доверяя его зрению.

— Я вижу, — отозвался Вадя.

— Я знаю, что ты видишь, — ответила жена Галина. — Кочешок смотри побольше, — да целый чтоб!

— Ла-адно, — сказал Иванушкин, пряча трёшницу в задний карман, — принесу, если будет…

— Не будет — поищешь, — сурово отрезала Галина. — Чем валяться весь день!

Шагая вниз, думал Иванушкин о человеческом непонимании, которое в эпоху нового мышления мешает людям путём взаимоприемлемых компромиссов придти к этому… ну как его… ещё на «косинус» похоже!