Читаем Книги: Все тексты полностью

Перед ним — необъятные просторы мировой драматургии и всемирной истории. Он плывет туда, где бушуют настоящие страсти — и там, на скорости пять драматургических узлов, как бы между прочим ловит рыбку-репризу.

Она идет к нему в сети сама, на зависть нам, юмористам-промысловикам, в это же самое время в разных концах Москвы мучительно придумывающим одну и ту же шутку ко Дню Милиции.

Завидовать тут бессмысленно, ибо шутка у Горина — это результат мысли, и блеск его диалогов — это блеск ума. Этому нельзя научиться.

То есть, научиться, конечно, можно, но для начала необходимо выполнение двух условий. Во-первых, надо, чтобы черт угораздил вас родиться в России с душой и талантом, но при этом еще и евреем с дефектом речи. А во-вторых, — чтобы все это, включая дефект речи, вы сумели в себе развить — и довести до совершенства.

Чтобы всем окружающим захотелось стать евреями, а те из них, кто уже — чтобы пытались курить трубку в надежде, что так будет глубокомысленнее, и начинали картавить в надежде, что так будет смешнее…

Будет, но недолго.

Потому что в инструкции одним черным записано по белому — «с душой и талантом».

Горин, конечно, давным-давно никакой не писатель-сатирик. Эта повязка — сползла. Или, скорее, так: Горин — сатирик, но в старинном, не замаранном качестве слова. Его коллегой мог бы считать себя Свифт — и думаю, не погнушался бы, особенно по прочтении соответствующей пьесы.

Выдержав испытание театром и телевидением, горинская драматургия выдержала главное испытание — бумагой. Горина очень интересно — читать! Прислушиваясь к себе и сверяя ощущения. Вспоминая.

Помню, как я ахнул, в очередной раз прилипнув к телеэкрану — «Того самого Мюнхаузена» показывали вскоре после смерти Сахарова, и еще свежи были в памяти скорбно-торжественные речи секретарей обкома с клятвой продолжить правозащитное дело в России.

Я будто бы впервые увидел вторую серию этой ленты — и поразился горинскому сюжету, как пророчеству.

«Хорошо придуманной истории незачем походить на действительную жизнь; жизнь изо всех сил старается походить на хорошо придуманную историю», — писал Бабель. Он писал это про горинские сюжеты. Григорий Израилевич чувствует жизнь, он слышит, куда она идет — и умеет написать об этом легко, смешно и печально.

Поэтому (как было сказано по другому поводу у того же Бабеля) — он Король…

Этот текст был написан в марте 2000 года и опубликован в ироническом журнале «Магазин». Григорию Израилевичу только что исполнилось 60 лет… Ему оставалось жить три месяца.

«Декан молчит, и благородная ярость не разрывает больше его сердца».

Надпись на могиле Свифта.

Григорий Горин не дал нам подготовиться к своему уходу. То, как он жил, делало совершенно невозможной мысль о его смерти.

«Некоторые зубцы мне удались». Это — в ответ на мой вопрос о кардиограмме — после первого сердечного приступа, два месяца назад.

Он был моим учителем. Моим ребе — однажды он сам себя назначил на эту должность, и я был счастлив. Ибо много ли тех, которые были нашими кумирами в молодости — и за три десятилетия ни разу не разочаровали — ни словом, ни поступком? У многих ли хочется спросить совета?

Григорий Горин умел держать дистанцию с властью — и не запачкался ни с одной из них. Он пробивался к нашему достоинству, тянул нас за собою наверх — на ту веревочную, закрепленную на небесах лестницу, — ибо знал за нас всех, что нет на свете опоры надежнее.

В его поразительных текстах не было ни грамма банальности — всегда игра на опережение! Совершенство его диалогов было совершенством его души.

Без его пьес мы были бы другими. Миллионы нас были бы беднее, хуже — на «Тиля», «Свифта», «Мюнхаузена»… Три десятилетия нас пропитывала блистательная горинская ирония — та самая, которая, по Ежи Лецу, восстанавливает уничтоженное пафосом. Он учил нас смеяться и думать — и может быть, поэтому мы еще небезнадежны.

Он умер в дни, когда колесо времени совершает свой скрипучий поворот — и опять против часовой стрелки. Он слышал этот скрип лучше многих, и предсказал многое, что нам еще предстоит проверить.

Он был человеком драматичного сознания, но природный вкус и мудрость не позволяли ему прилюдно заходиться в апокалиптических плясках. Трагизм жизни Горин преодолевал смехом — как его учили его великие предшественники и соавторы.

Верный своей первой профессии, Горин ставил жесткий диагноз, но обязательно давал надежду. Любимые его слова были: «все будет хорошо».

Он чувствовал жизнь, он слышал, куда она идет — и умел написать об этом легко, смешно и печально.

Как бывший врач Горин, наверное, лучше других понимал хрупкость жизни — но как практикующий философ твердо знал, что большая часть человека остается оставшимся. «Что смерть? — сказал он на панихиде по Зиновию Гердту. — Сошлись атомы, разошлись атомы — какое это имеет значение?»

Бессмертие души было для него очевидностью. Собственно говоря, только человек, так к этому относившийся, мог написать «Мюнхаузена» и «Свифта».