…Прекрасна Россия, маленькая задумчивая страна. Гостеприимная, тихая конфедерация с трилистником на знамени издревле манит иностранцев покоем и свободой. Завоеватели, время от времени заходившие сюда с разных сторон, безо всякого сопротивления отковыривали от матушки куски пространства, но приспособить население к оккупации так и не смогли: мало кто из местных вообще замечал, что идет война, и завоеватели в сильном недоумении останавливались.

Большинству из них пришелся по вкусу здешний старинный обычай не отвлекаться на преобразование мира, а сворачивать косячки — и пребывать в нетях, расположила к себе предсказуемая и вполне постижимая славянская душа, понравились здешние налоги; глянулись красавицы, в глазах и ленивых телах которых ждала своего часа гремучая евроазиатская смесь.

Под мелодичный звон курантов круглосуточно идет здесь жизнь половая и торговая, и красные фонари мерцающим пунктиром освещают вечерние переулки за роскошным храмом, построенным в честь взятия одним здешним древним варваром какой-то Казани. Зачем была ему Казань, многоженцу?

На цветочных развалах за копейки можно купить все, что растет из земли — левкои, гиацинты, розы, глицинии… И, конечно, здешние тюльпаны — гордость московитов.

Народ тут богопочтительный без исступления; церковь же ведет себя скромно, ибо еще тот петровский, принародно прищемленный царскими перстами дьяк заповедал братии не соваться в государственные дела ни при каких обстоятельствах.

Тихая, счастливая провинция Европы, Россия уже четвертый век не лезет в геополитику, довольствуясь сельским хозяйством и туризмом. Писателей своих нет, до космоса руки не дошли, да никому и не надо; из больших достижений — только тотальный футбол.

Традиционное уважение россиян к Амстердаму делают необременительной гуманитарную помощь в регионы недавно распавшейся Голландской империи. В результате трехвекового строительства элизиума там образовалась черная дыра, в которую сколько денег ни вбухай, все впустую. Ни дорог, ни законов — только ржавый ядерный боезапас, мессианская гордость и повальное пьянство с горя.

Россияне не понимают, как можно довести до такого свою страну.

3.

…Если б тот придурок не попросил карту на шестнадцати очках, все бы случилось совсем иначе. Но он попросил карту — и я сижу в «обезьяннике», без бабок и с фингалом на роже.

Тоже, конечно, вариант. Грех жаловаться.

…Вечером пятого октября 1697 года, в мечтах о будущей империи, государь проскочил поворот на посольство, но спохватился шагов через пятнадцать. Рассмеявшись, он втянул в себя гниловатый воздух канала с еле слышным сладковатым привкусом незнакомого происхождения, развернулся на ать-два, отмерил сапожищами обратный отрезок — и уже через полчаса был в посольстве.

Ночь застала Петра над баллистическими чертежами. Поняв, что траекторий полета ядер голова более не принимает, он отодвинул чертежи — и легши в постель, немедленно провалился в странный сон. Город в чухонских топях, построенный назло шведу, странная птица о двух головах и казни во благо отечества всю ночь мерещились государю.

Ужо ему.

2001

Горин. Для книги воспоминаний

Сижу перед листом бумаги — и не знаю, что писать о Горине. Вспоминать милые мелочи, шутки, эпизоды быта? Но это можно вспомнить о каждом из нас. Разве в этом дело? Не стоит мелочиться. Важен человеческий масштаб — который был понятен еще при жизни Григория Израилевича.

А с каждым днем, прошедшим после смерти Григория Израилевича, становится еще яснее, кого мы потеряли.

Так и оставлю написанное — те слова, которые успел сказать своему учителю перед его последним юбилеем, и другие, посмертные. Между ними — три месяца и печальное ахматовское «когда человек умирает, изменяются его портреты»…

Писать о Горине трудно. Виною этому пиетет — чувство, не прошедшее за десять лет личного знакомства. Откуда бы?

В нашем бойком цехе, где принято, без оглядки на возраст, называть друг друга сокращенной формой имени в уменьшительно-ласкательном варианте, Горин твердо остается Григорием Израилевичем. Он, конечно, отзовется и на Гришу, но раньше у меня закаменеет язык и пересохнет гортань.

Потому что он, конечно, не чета нам, сухопутным крысам эстрады и ТВ.

Горин давно отплыл от этих гнилых причалов. С командорской трубкой в зубах он возвышается на капитанском мостике и вглядывается вдаль.