Чем ближе к деревне, тем оживленнее движение. Пинкас видит телеги, нагруженные орудиями труда, потом повозку, полную накрытых попоной мешков с мукой, потом большую корзину орехов, а возле нее двоих мужчин, ведущих беседу, – они ни на кого не обращают внимания. Видит семью, которая едет на телеге откуда-то из Каменца, со всем скарбом и несколькими детьми. Это все они, думает Пинкас. Он испытывает к ним отвращение, они кажутся ему грязными: их лапсердаки, их чулки – некоторые одеты как хасиды, а другие – по-крестьянски, в рубахах. Как же он, должно быть, согрешил, если его дочь находится среди них.

– Ты кто? – неприветливо спрашивает Пинкаса громила у сбитых из досок ворот, старательно украшенных еловыми ветками. Иголки уже осыпались, и голые ветви напоминают шипы, засеки.

– Еврей вроде тебя, – спокойно отвечает Пинкас.

– А откуда?

– Из Львова.

– Чего ты от нас хочешь?

– Я ищу свою дочь. Гитлю… Высокая такая… – Пинкас не знает, как ее описать.

– Ты наш? Правоверный?

Пинкас не знает, что ответить, борется с самим собой, наконец говорит:

– Нет.

Громила, видимо, испытывает уважение к этому старому, хорошо одетому мужчине. Велит подождать и через некоторое время приводит какую-то женщину. На ней светлый фартук, на поясе юбки с множеством сборок – связка ключей. Лицо под чепцом, какие носят христианки, сосредоточенное и настороженное.

– Гитля, – говорит Пинкас, и его тон невольно делается умоляющим. – Она в прошлом году ушла, когда… – он не знает, как назвать этого человека, – когда он ездил по деревням. Ее видели в Буске. Высокая такая, молодая.

– Я тебя откуда-то знаю, – говорит женщина.

– Я Пинкас Абрамович из Львова, ее отец.

– Да, я уже поняла, кто ты. Нет здесь твоей Гитли. Я ее уже год не видела.

Хаве хочется добавить что-нибудь неприятное. Хочется плюнуть Пинкасу под ноги. Сказать, например: «Может, турки ее поимели». Но она видит, что мужчина словно сдувается, как шарик, грудь опадает, а сам он вдруг съеживается. Пинкас напоминает ей отца. Хава велит ему подождать, приносит еду, но старика у ворот уже нет.

Антоний Моливда-Коссаковский пишет Катажине Коссаковской

Моливда в Ловиче садится за стол и макает перо в чернила. Сразу же получается большая клякса, а кляксы он всегда воспринимал как предостережение. Моливда посыпает ее песком, а потом осторожно соскребает с бумаги кончиком ножа. Это занимает некоторое время. Начинает он так:

на небесах Ваши заслуги оценят по достоинству, милостивая госпожа, Ваши усилия в деле антиталмудистов, которые в большом количестве уже съезжаются во Львов и, словно цыгане в предместье, разбивают лагеря прямо на земле – так они тянутся к новой вере. Но Вы, милостивая госпожа, будучи женщиной мудрой и обладающей острым умом, хорошо знаете, что за этим стоит не только внезапно пробудившаяся любовь к кресту, но и иные соображения, возможно, не столь возвышенные, хотя по-человечески весьма понятные.

Здесь я узнал, что они написали еще одно прошение, к счастью, оно каким-то чудом попало ко мне в руки. Посмотрев на подписи, я увидел: петицию сию изготовили Соломон бен-Элиша Шор из Рогатина и Иегуда бен-Нуссен, то есть Крыса из Надворной.

Когда я прочитал ее, кровь бросилась мне в лицо. Каковы же их требования?

Во-первых, они жалуются, что сидят в тесноте в деревнях епископа Каменецкого, что живут на милостыню и поддержку своих братьев из Венгрии, что им нечего есть и нет никакой работы. Затем – я Вам процитирую: «Мы намерены сначала осесть в Буске и Глинянах, поскольку эти места расположены в центре скопления правоверных, там мы станем искать достойные способы выжить и найти пропитание, будь то торговля или физический труд, однако благопристойный. Ибо мы не ожидаем, что кто-нибудь из наших станет держать корчму; посредством шинков, служащих пьянству и истощению христианской крови, зарабатывать себе на хлеб, как привыкли делать талмудисты».

Далее они ставят условие: после крещения по-прежнему жить своей общиной, не желают отрезать пейсы, хотят праздновать Шаббат, хотя и воскресенье также, и имена еврейские требуют им оставить, наряду с новыми католическими, и еще разрешения не есть свинину и жениться на своих и сохранять священные книги, особенно Зоар.