В начале апреля он отправляется пешком в Иванье и постепенно заражается тамошним энтузиазмом, Янкель даже самому себе не желает признаваться, насколько ему сейчас важно быть рядом с этим человеком в турецкой феске.

Между тем в Буске, в усадьбе княгини Яблоновской, когда туда через несколько месяцев приезжает Коссаковская, разражается небольшой скандал. Гувернантка молодых Яблоновских, женщина сорока лет, как-то чахнет, у нее вроде бы обнаруживается водянка, а потом вдруг начинаются страшные боли; зовут врача. Но тот вместо того, чтобы пустить кровь, просит горячей воды: гувернантка рожает. У княгини Яблоновской делается нервный припадок: она бы никогда не подумала, что Барбара… Ну, просто слов нет! Да еще в таком возрасте!

Что ж, по крайней мере, совесть распутница утратила не окончательно, потому что на третий день после родов умирает, что часто случается с такими старыми роженицами. Их время прошло. Остается девочка, маленькая, но вполне здоровая, которую Яблоновская хочет отдать в деревню крестьянам – а сама станет помогать издалека. Однако, поскольку в Буск приезжает Коссаковская, дело принимает новый оборот. Коссаковская, у которой детей нет, хочет при поддержке епископа Солтыка основать приют, но сейчас эта идея отходит на второй план. Поэтому она просит Яблоновскую подержать младенца в усадьбе до открытия приюта.

– Какая тебе разница, голубушка? Ты даже не заметишь, что в такой большой усадьбе появился еще один маленький человечек.

– Плод распутной жизни… Я даже не знаю, от кого она.

– Но ведь дитя ни в чем не повинно!

По правде говоря, княгиню не приходится убеждать. Девочка хорошенькая и такая спокойная… Ее крестят в Чистый понедельник.

О Чуждых Деяниях, священном молчании и прочих иваньевских развлечениях

Когда комета постепенно исчезает, доверенный гонец привозит письмо от Моливды. Обсыхая у очага после моросящего дождя, он рассказывает, что по всему Подолью это небесное тело вызвало большую тревогу и многие люди утверждают, будто комета предсказывает великую чуму и погромы, как при Хмельницком. А еще голод и то, что война с Фридрихом придет и сюда. Всем очевидно, что наступают Последние дни.

Когда в избу входит Яков, Нахман молча, сохраняя серьезное и непроницаемое выражение лица, вручает ему письмо. Яков не может его прочесть, поэтому отдает Хае, но та тоже не умеет разобрать завитушки, так что письмо переходит из рук в руки, пока не возвращается обратно к Нахману. Он читает, и на его лице появляется широкая улыбка, плутоватая и дерзкая. Он говорит, что примас Лубенский выполнит их просьбы. Диспут пройдет летом, после этого – крещение.

Известие долгожданное и желанное, и в то же время оно предвещает неизбежное. Когда Нахман сообщает это людям, воцаряется тишина.

Сделать первый шаг непросто. Их так усердно учили тому, как надо, что это крепко-накрепко засело в головах. Но теперь все это следует стереть, очистить Моисеевы скрижали от ложных заповедей, которые держат их в западне, точно зверей в клетках. Этого не делай, того не делай, нельзя. Границы неспасенного мира выстроены из запретов.

– Дело в том, чтобы выйти за пределы себя и встать рядом, – объясняет потом Нахман Вайгеле. – Это вроде как когда нужно вскрыть болезненный нарыв и выдавить из него гной. Самое сложное – принять решение и сделать первый шаг; потом, когда начнешь, все уже происходит само собой. Это акт веры – прыгнуть в воду вниз головой, не гадая, что там, на дне. На поверхность всплываешь уже совершенно иным. Ну или как тот, кто уехал в дальние края и вернулся – и вдруг видит, что все, что когда-то казалось ему естественным и очевидным, на самом деле местная экзотика. А то, что представлялось чужим и диковинным, сделалось понятным и теперь ощущается как привычное.

Однако он знает, чтó больше всего волнует Вайгеле. Все этим интересуются, все расспрашивают о совокуплении, словно это для них самое главное; не добродетели, не борьба с собственной совестью из-за проблем духовных – все спрашивают об одном и том же. Это очень разочаровывает Нахмана; люди мало чем отличаются от животных. Когда заговариваешь с ними о совокуплении, обо всех этих вопросах ниже пояса, они заливаются краской.

– Разве есть что-то дурное в том, что один человек соединяется с другим? Разве совокупление – это плохо? Нужно отдаться этому занятию и не думать, в конце концов возникает удовольствие, которое и освящает сей акт. Но и без удовольствия хорошо, а может, даже лучше, потому что вы осознаете, что пересекаете Днестр и входите в свободную страну. Ты так себе это представляй, если хочешь.

– Не хочу, – отвечает Вайгеле.

Нахман вздыхает: вечно у женщин с этим проблемы. Видимо, они крепче держатся за старые законы; в конце концов, женщина по природе своей боязливее и стыдливее. Яков говорил, что это как с рабами – а женщины ведь в большей степени рабыни мира, – которые ничего не знают о свободе, их этому не учили.